Изольда Великолепная - Карина Демина

У моря кровь соленая. В этом оно близко с людьми.

– О чем думаете, леди? – Майло забрался на подоконник с коленями и, приклеившись к стеклу, глядел на бурю с жадным любопытством, которое свойственно лишь детям.

О чем я думаю?

Не знаю.

– Смотрите, корабль! – Майло тычет пальцем в белую щепку на горизонте, что отделяет темное небо от темной воды. – Сейчас разобьется!

– Или нет.

Майло уже не слышит. Он увлечен кораблем, который дерзнул бросить вызов буре, и не замечает моего ухода. Мне страшно: я никогда еще не судила людей.

Я не сумею.

Кто я, чтобы определять: виновен человек или нет? И если от моего слова зависит чья-то судьба, то как сказать правильное слово? Но нашу светлость ждут в Зале Суда. И Магнус долго, нудно рассказывает о том, что мне предстоит сделать.

Семеро.

Непредумышленное убийство в трактирной драке. Смягчить приговор…

Паренек переступает с ноги на ногу. Он боится Кайя, меня, Высокого Совета, собственной тени, которая дергается, словно припадочная. И даже будто бы не слышит. А поняв, что вместо виселицы его ждет три года на каменоломнях, падает на колени, благодаря.

Незаконная работорговля и преступный сговор. Оставить без изменений.

Трое. Держатся уверенно. Говорят тихо, но так, что я слышу каждое слово. Наша светлость должна понять, что некоторые обвинения суть клевета… и не отправит на смерть людей невиновных…

Отправит.

Мне тошно: я никого никогда не приговаривала к смерти сама. Но ярость Кайя – лучшая поддержка.

Многоженство. И сутуловатый лысый мужичок, который выглядит совершенно несчастным, он словно не понимает, как сюда попал. Он не стал бы ничего просить, а вот жены… все пятеро рыдают.

Многоженец отделывается штрафом.

– Ты все делаешь верно, – шепчет Кайя.

Надеюсь.

Мошенничество… снова убийство, на сей раз из ревности…

Я делаю так, как сказано, но каждый раз все равно боюсь оступиться. Цена – чужая жизнь.

Последнее дело. Она ни о чем не просит, эта женщина с блеклым лицом и мертвыми глазами, точно заранее смирившаяся с участью. Смотрит на собственные руки, на кандалы и цепи.

И я не знаю, что делать. Магнус сказал решать самой.

Она убила мужа, и ни о каком состоянии аффекта речи не идет. Она напоила его и, привязав к кровати, истыкала ножом. А после сама вышла к страже.

Созналась.

Но если все так просто, то…

Я снова и снова просматриваю бумаги, пытаясь найти ответ на вопрос, и понимаю, что никто его не задавал. Значит, придется мне.

– Скажите, зачем вы это сделали?

Она вздрагивает, но упорствует в молчании.

– Он вас бил?

Кивок.

– Поэтому?

– Нет, – голос у нее неожиданно громкий, – он… он продал наших детей, леди.

– Вы обратились с жалобой к гильдийному старшине? – Кайя нарушает молчание.

– Да. Он сказал, что я ошибаюсь. И мои дети… умерли. Все трое. Он сам тому свидетель. Я пошла в храм, но… зачем отдавать вам то, что я сама могу сделать?

И как мне быть сейчас? Кайя молчит. Магнус тоже. Совет ждет – шакалья стая, готовая растерзать меня. И, словно со стороны, слышу собственный голос:

– …три года рабства…

Совет недоволен. О нет, Совет в ярости. И Макферсон встает:

– Ваша светлость, ваша супруга не понимает, что создает прецедент. Женщина подняла руку на мужчину и осталась безнаказанной! Это возмутительно!

– Моя супруга сказала свое слово.

Кайя поднялся и обвел зал таким взглядом, что возмущение как-то быстро улеглось.

– И это слово будет исполнено. Как и все другие слова, которые она скажет во время моего отсутствия.

Ох, чувствую себя… нехорошо так себя чувствую… свежим кормом для белых акул.

– И ослушание будет приравнено к измене.

Спасибо. Я понимаю, что главное – создать правильную мотивацию. Возможно, если хорошенько побить их палками, то они полюбят нашу светлость как миленькие.

Кайя подает мне руку, и мы покидаем зал.

Стараюсь идти с гордо поднятой головой.

Розу Тисса нашла на кровати. Нежный цветок, перевитый пурпурной лентой. И записку: «Вы жестокосердны, милая леди. Но тем ярче разгорается пламя любви. Молю вас лишь о благосклонном взгляде. Разве это много?»

Записку Тисса отправила в камин.

А вот обидеть розу рука не поднялась.

Мы вдвоем. И время уходит тонкой струйкой песка.

– Ты все-таки уезжаешь?

– Да.

– Надолго?

– К зиме вернусь… зимой не воюют.

До зимы два месяца. Слишком много, чтобы выдержать, но я сумею.

– Мюррей пытается закрепиться на берегу. А города ненадежны. И если вспыхнет мятеж, мы потеряем переправу. Я должен быть там.

Ничего не понимаю, но на Мюррея зла. Не мог погодить месяц-другой? Или вовсе до весны…

– Не печалься, сердце мое. – Кайя ловит руку в кольцо браслета. Две половинки смыкаются беззвучно, не оставляя шва. – Это тамга. Принадлежность к дому. Ее надевают детям, чтобы защитить их, если вдруг потеряются… или сбегут.

– Я не собираюсь теряться. И сбегать тоже.

– Знаю. Но мне так спокойней. По маяку я тебя всегда найду.

Сизый металл. Не серебро, но и не сталь. Легкий. И выдавленный герб виден четко. Кайя поставил свою метку? Пускай, если ему действительно спокойней.

– Пиши мне, – просит Кайя, запуская пальцы в волосы.

– Каждый день… постараюсь.

Я глажу его лицо, нос, щеки, губы, запоминая пальцами дорогие черты.

Ненавижу расставания.

И расстояния.

Перехватываю губами нить пульса на его шее.

И пью вдохи, выдохи. Шепчу:

– Кажется, я тоже одержима.

– Так случается.

Смешок и поцелуй… в часах еще остался песок. И надо бы спешить, но иногда время, отведенное двоим, удваивается.

Но потом Кайя все-таки уходит.

У него сборы. И я буду лишь мешать. Я жду, переворачивая чертовы часы, наблюдая за приближением заката. Потом – за ночью, которая холодна. Он появляется поздно и ворчит, что мне следовало бы отдохнуть, но… я вижу, что Кайя рад.

Есть пара часов до рассвета.

Но и они уходят.

Мне не позволено выйти во двор – там холодно, грязно и Кайя будет отвлекаться, а ему нельзя. Поэтому наша светлость наблюдает с галереи за тем, как людской поток выплескивается за ворота замка.