Маркиз и Жюстина - Олег Волховский

Я возвратился в камеру в смятенных чувствах. С одной стороны, забрезжила надежда, хотя и очень призрачная. Вероятность того, что за меня внесут залог, честно говоря, близка к нулю.

С другой стороны, перспектива провести десяток лет за решеткой на низшей ступени местной социальной лестницы ох как не радует! Правда, есть еще один выход – исполнить обещание.

Я не считаю, что от потери двух таких представителей, как мои соседи по камере, человечество что-либо проиграет, но накручивать себе срок как-то не хочется. Я не принадлежу к субкультуре преступного мира, и даже коронация в воры не является для меня карьерным достижением. Я человек нормального социума, всегда был к нему плюс-минус лоялен, жил и хотел жить в нем, не мысля себе другой жизни. И в него хотел бы поскорее вернуться. А понятие «вор» окрашено для меня отрицательно, даже если он десять раз «в законе». У меня много грехов, но клептомания к ним не относится.

И вообще мне мало какой-либо субкультуры. Даже если вся «Бутырка» будет провожать меня как героя, когда, убив тех, кто пытался меня оскорбить, я пойду делать чистосердечное признание – мне будет мало этого почета и этой славы. Мне нужно все общество. Весь мир. Вся Вселенная!

И тут я понял, что Волгин просто провоцирует меня. Чтобы я сам засадил себя так, что никакой Кабош меня не вытащит.

Ничего! Мы еще поборемся!

– Ну что? – спросил Глеб.

– Возможно, я завтра вас покину.

– Переводят?

– Как ты догадался? Переводят в «Бутырку» или выпускают под залог…

– Выпускают?! Слушай, главное, ничего не забыть. Собери вещи заранее. Примета такая: что-нибудь забудешь – вернешься. А мы уж тебя из камеры вымоем – полы отдраим! Чтобы не вернулся больше никогда, чтобы на свободу вышел!

– Спасибо, Глеб. Ответь мне только на один вопрос, напоследок. Что, надо было убить?

– О чем ты?

– Ты понял.

– Мусорам поверил?

– Глеб, если обещал убить – убей, есть такой воровской закон?

– Есть. Но больше для братвы, для наших. Ты же не наш, самурай. Ты мужик, уж не обижайся. Но ты нормальный мужик, даром, что интеллигент. Правильный, – он усмехнулся. – И спасибо, что не убил.

Утро. Часов десять. А значит, я не сплю уже четыре часа. Здесь подъем в шесть. Будят немилосердно, включая гимн на полную громкость. Зачем? Чтобы бездельничать?

В тюрьме не заснешь и без гимна. Сон превращается в полудрему-полузабытье, не приносящее отдохновения, не восстанавливающее, а отнимающее силы.

– Снилось что-нибудь? – спросил Глеб.

Здесь до смешного серьезно относятся к снам.

Мне снилась Жюстина. Мы шли с ней, взявшись за руки, по широкой трубе с полупрозрачными стенами, словно по подводному туннелю.

– Это девушка, которую ты убил? – вступил в разговор Васька.

– Которая умерла.

– Это хорошо, – заметил Глеб. – Значит, она вроде призрак. В некоторых зонах есть привидения. Если являться начинают – к амнистии. Добрая примета. А в конце туннеля что было?

– Свет, – усмехнулся я.

– На «А» фамилия! – раздалось из коридора. – С вещами на выход!

– Ну, ничего не забывай, – шепнул Глеб. – Удачи!

Кроме всего прочего, я прихватил пайку хлеба.

– Оставьте, это вам больше не понадобится, – сказал толстый лысоватый мент.

Меня выпускают на свободу.

За воротами Петровки лежит снег, белый, как подвенечное покрывало, а высоко над головой сияет небо, высокое и синее, как в первый день творения. Меня никто не встречает. Где уж ментам сообщить моим друзьям об освобождении! Что им до того, что у меня нет ни денег, ни теплой одежды (кожаная куртка так и осталась у заинтересовавшегося ею петровского мента)!

Но я не замечаю ни отсутствия шнурков на ботинках, ни отсутствия куртки, ни ветра, ни мороза – только бездонное небо над головой и свою свободу.

Иду по бульварам в сторону Чистых прудов. Не торопясь, слушая скрип снега под ногами, чуть не хохоча в голос и задыхаясь от счастья.

Добрался до дома, наполовину пешком, наполовину зайцем на трамвае, и не заработал даже легкого насморка. Я весел и просветлен, как суфийский шейх во время молитвы, и сам могу полмира согреть своим теплом. Как только не таял снег под моими ногами?

Эндорфиновая буря, вызванная освобождением, бушевала еще неделю. «Ага! Со мной творилось то же самое, когда я вернулся из армии», – ухмылялся Кабош.

Но неделя прошла, и я вдруг осознал:

а) что свобода еще не окончательная (дело не закрыли, хотя перевели на статью «причинение смерти по неосторожности»), и у меня есть шанс загреметь обратно, несмотря на утверждения адвоката, что человека, который прибыл на суд своим ходом, а не приехал на машине с зарешеченными окнами, психологически засадить труднее, и последнее, в общем-то, редко случается;

б) что на мне висит офигительный долг Кабошу и еще нескольким добрым людям, потратившимся на адвоката и залог;

в) Жюстина мертва, и пустоту, возникшую после ее ухода, я ощущаю все острее и горше.

С первым и последним пунктами я ничего не мог поделать, а потому сосредоточился на втором.

Работу в институте я потерял. Ну и хрен с ней! Она практически не приносила денег. Зато мои ученики в клубе восточных единоборств остались верны, как самураи господину, несмотря на возведенные на него обвинения. Но этого мало. Я брался за любую работу от сочинения рецензий и переводов до погрузки-разгрузки. Уставал страшно, зато это помогало забыться.

В начале марта я смог расплатиться с долгами за услуги адвоката. Пригласил Кабоша с Джин в корчму «Тарас Бульба» и вручил деньги в торжественной обстановке. Выпендриваться не стал и пил горилку вместе с мэтром, тем более что и дама ничего не имела против.

Мы потребовали счет, расплатились и собрались уходить. Я поднял голову. Вместо огромного, в два этажа, ресторанного окна колеблется мерцающая пленка. За ней лежит московская улица, такая, какой ей и следует быть, но под багровым пылающим небом.

– Что с тобой? – спросил Кабош, вставая из-за стола.

– Оглянись, – тихо сказал я.

– Ну и что? Закат. – Он пожал плечами.

– Да нет, ничего.

Я прокусил себе губу и почувствовал во рту железистый привкус крови.