Белое танго - Дмитрий Вересов

Секретаренко с готовностью отвечал на его вопросы. Старик молча сосал лимон, присыпанный сахарной пудрой.

Ладе это скоро прискучило, и она отправилась помогать Марине. Возвратившись с чашками и заварным чайником, она увидела, что на мольберте стоит принесенная картина — серые угловатые апельсины на буром фоне, — а вся троица сгрудилась возле нее, оживленно жестикулируя и обмениваясь непонятными фразами:

— Но экспертиза самого Панова…

— Из Щукинской коллекции, что ли? Так ведь в каталоге двадцать девятого года…

— Панов или не Панов, а за Сезанна я это не взял бы..

— Побойтесь Бога, Родион Кириллович! Аутентичность несомненна. Готов за двух Ге и три листа…

Лада возвратилась на кухню, встала у окна, закурила, выпуская дым в раскрытую форточку.

— Ну, что они там?

— Торгуются. Толстый за фрукты плесневелые хочет три листа и Ге. Ну, Ге я еще понимаю — сам тоже ге порядочное втюхивает. Но три листа?.. Тридцать тысяч, что ли?

— Может быть, — на всякий случай отозвалась Марина, не вполне поняв Ладины слова. — Или графики три листа.

— М-да. — Лада замолчала, крепко затянулась и выбросила окурок в форточку. — Надолго это?

— По-разному бывает.

— Я пойду, пожалуй. Тоска тут. Посуду за этими, — она показала в направлении гостиной, — без меня приберешь.

— Останься, а? Ну, я прошу тебя! Если хочешь, прямо отсюда в ресторан закатимся. А? Я угощаю — вчера получку дали.

— Да ну на фиг. Лучше в кулинарии пару табака возьмем. А водочка найдется…

— И как тебе? — Марина выжидательно смотрела на подругу. От водки глаза ее замаслились, щеки пылали. Да пожалуй с двух-то рюмашек оно вроде и не должно бы так.

— Это ты насчет похода к Родиону твоему? Ничего, халтурку вот легкую срубила себе.

— Что? Какую еще халтурку?

— Уколы ставить звал. — Марина вздрогнула, и это тоже не ускользнуло от внимания Лады. — По полтора рубля обещал. Это ж в месяц сорок пять выходит. И от работы моей два шага. Я согласилась.

Марина налила по третьей. Рука ее дрожала, и несколько капель пролилось на клеенку.

— Уколы… — с запинкой произнесла она и решительно поднесла рюмку ко рту.

Продышавшись, с остервенением спросила:

— И не противно тебе будет сморчка поганого обслуживать?

— Ты ж обслуживаешь… Хотя у тебя интерес, конечно… — Марина дернула горлом. Лада выдержала паузу и продолжила:

— А мне он таким уж поганым не показался. Дедок как дедок. Ну, с прибабахом, конечно, ну да все такими будем, коли раньше не помрем.

— Дедок как дедок, говоришь?! — взвизгнула Марина. — Да это ж гад, изверг, хуже Гитлера! Еще до войны в НКВД конфискованным имуществом занимался. В блокаду — не знаю, мародерствовал, наверное, квартиры выморочные грабил, казенным мандатом прикрываясь, или еще что, только именно в те годы и начал живопись собирать. И после войны по дешевке скупал добро — трофейное или у бедствующих, голодных. А то и вовсе даром получал. Возьмет якобы на комиссию, а продавца или арестуют очень вовремя, или бандиты зарежут. — Голос ее понемногу крепчал.

Несло, как с горы на санках. — Что-то продавал с выгодой, клиентуру постоянную завел из военных, ученых, артистов — тогда тоже состоятельные люди были. А что приглянется — себе оставлял. Собиратель! Жена его первая в бомбежку погибла, так он на искусствоведше из Русского музея женился, та его уму-разуму учила.

— Тетка твоя, что ли?

— Нет, тетя потом была. А искусствоведша та лет через пять после свадьбы погибла. Очень как-то странно погибла — под машину попала, на пустом проспекте, в три часа ночи. Много знала, наверное…

— Это все он тебе рассказал? — с нехорошей улыбкой спросила Лада.

— Нет, конечно. Тетя в больнице, перед самой смертью. Она ведь знаешь, отчего умерла? Рыбой отравилась. Три дня в судорогах билась без сознания, только в последний денек ненадолго в себя пришла, а тут как раз я у койки дежурила…

Так вот, она точно знала, что это муж ее со свету сжил. Не ладили они в последние годы, она как-то пригрозила, что сообщит обо всех его подвигах куда надо. Ну он тогда ее задобрил подарком дорогим, а через неделю — приступ, «скорая»… После похорон он меня первое время и знать не хотел, а как здоровье сдавать начало, вызвонил, чтобы я, значит, его обихаживала. И намекнул — наследников, мол, кроме тебя, не имеется, но коли недоволен твоей службой буду, государству все отпишу. Тем до сих пор и помыкает сволочь. Сначала раз или два в неделю заходила, а теперь вот каждый день приходится. Пашешь на него, а сама думаешь — сдох бы ты поскорее!

— Давно? — спросила Лада, подливая Марине водочки.

— Что давно?

— Давно мысли такие одолевают?

— Да уж восемь лет как, с самой теткиной смерти. Я его и раньше-то не любила. Ни разу ничем не пособил, даже словом добрым, а ведь как бедствовала иногда — хоть в петлю лезь. А я, ж его родная племянница, не тети Риммина.

Остальная родня наша в Пермской области в колхозе век доживает. Только он в люди выбился, да я вот. — Она горько усмехнулась. — Супружника питерского студенточкой по пьяному делу подцепила, врачишку, блядуна хренова, через то сама ленинградкой стала… — Марина хлебнула водки, закусывать не стала, а вместо этого попросила:

— Дай-ка закурить.

Затянулась неумело, раскашлялась, водички попила и с новой силой продолжила:

— Знаешь, а я ведь давно уже все продумала. Ему стимуляторы сердечные прописаны. Таблетки, а раз в сутки — укол. Кокарбоксилаза и ноль-один процентный атропин… Но если резко дозу увеличить или концентрацию, сердечко-то и зайдется, лопнет. И все, никаких следов.

— Нет человека — нет проблемы, — задумчиво произнесла Лада. — Ну, и зачем дело стало, раз никаких следов?

— Да я уж сколько раз собиралась! Неделями не спала, все переживала, представляла себе, как я его… Ампулу нужную раздобыла, раз даже в шприц закачала. Но не могу… понимаешь, не могу своей рукой, вот так вот, хладнокровно. Сколько себя ни заставляла — не могу, и все!

Она резко повела рукой и смахнула со стола тарелку с остатками сыра. Упав на мягкий линолеум, тарелка не разбилась. Поднимать ее никто не стал.

— Одним я теперь желанием живу, и грежу им, и брежу… Вот если бы только кто-нибудь… Я бы все отдала…

Она замолчала и, закрыв лицо руками, расплакалась. Лада не шелохнулась.

Отрыдавшись, Марина подняла голову и робко, выжидательно посмотрела на подругу.

Та молчала. Пауза была мучительной. И когда Марина почувствовала, что сейчас сойдет с ума. Лада тихо, отчетливо выговаривая каждый слог, произнесла: