Вопрос и ответ - Патрик Несс

То, что скрывал так долго…

О Бене…

Беспорядочный вихрь картинок…

Бен бежит по дороге навстречу ему…

Конь встает на дыбы…

Вываливаясь из седла, Дейви палит из винтовки…

Пуля летит в грудь Бена…

Бен, пошатываясь, скрывается в кустах…

Дейви слишком напуган, чтобы пойти за ним…

Дейви слишком напуган, чтобы сказать мне правду.

И я стал его единственным другом…

Я не хотел, говорит его Шум…

— Дейви…

Прости, думает он.

И вот она — правда, написанная в каждой его мысли…

Он просит прощения…

Искренне…

За все…

За Прентисстаун…

За Виолу…

За Бена…

За каждый проступок и дурное слово…

За то, что подвел отца…

И он смотрит на меня…

И умоляет…

Умоляет…

Как бутто я один на свете, кто может его простить…

Как бутто я в силе…

Тодд?

Пожалста…

А я только и могу выдавить, что его имя…

И боже, сколько страха и ужаса в его Шуме…

Это слишком…

Слишком…

И вдруг наступает тишина.

Дейви обмякает, глаза все еще открыты, все еще молят меня (клянусь!) о прощении.

Он больше не шевелится.

Дейви Прентисс умер.

— Ты спятил, — говорю я мэру, стоящему у меня за спиной.

— Нет, — отвечает он. — Вы были совершенно правы, вы оба. Никого нельзя любить так, чтобы его могли использовать против вас.

Солнце село, но небо еще розовое, город по-прежнему РЕВЕТ, а где-то вдалеке раздается очередной Бум! — «Ответ» приближается, и корабль уже наверняка сел. Может, даже открыл люк, и кто-нибудь: Симона Уоткин или Брэдли Тенч, люди, которых я знаю и которые знают меня, — выглядывает наружу, гадая, куда это они попали.

А Тодд встает на колени рядом с трупом Дейви Прентисса.

И поднимает глаза.

Его Шум клокочет и горит огнем, в нем слышны горе и стыд и ярость…

Тодд встает…

Поднимает винтовку…

Я вижу себя в его Шуме, мэра за моей спиной, его глаза ликующе сверкают, дуло винтовки уперлось мне в спину…

И я понимаю, что Тодд собрался делать.

— Давай, — говорю я, сердце уходит в пятки, но так надо так надо так надо…

Тодд подносит винтовку к глазам…

— Давай!

Мэр с силой пихает меня в спину, ноги пронзает острая боль, и я ничего не могу с собой поделать, крик сам срывается с губ, я падаю, падаю навстречу Тодду, навстречу земле…

И мэр опять это делает…

Опять использует меня против Тодда…

Потому что Тодд ничего не может с собой поделать…

Он кидается вперед, чтобы меня подхватить…

И мэр наносит удар.

Мозг взрывается, горит и ревет от боли: это никакая не оплеуха, это гораздо хуже, как бутто твою душу насквозь протыкают раскаленной кочергой. Как только я бросаюсь на помощь Виоле, мэр бьет меня Шумом с такой силой, что моя голова резко запрокидывается назад, а в ушах снова звенит голос мэра, и еще голос Виолы, и они хором твердят: ты ничтожество ничтожество ничтожество ничтожество…

Мы падаем и врезаемся друг в друга и ее макушка с хрустом выламывает мне зуб ты ничтожество ничтожество ничтожество и она со всего маху влетает мне в грудь а я сучу руками в воздухе и мы вместе валимся на ломаные камни вой сирены сносит мне крышу ты ничтожество ты ничтожество ты ничтожество и винтовка отлетает в сторону Виола падает на меня и кричит кричит мое имя но ее голоса почти не слышно она как бутто на другой стороне луны она говорит ты ничтожество и «Тодд!» ты ничтожество и «Тодд!!!» а я словно бы вижу ее из-под толщи воды она поднимается на руках чтобы меня защитить но мэр уже над нами замахивается винтовкой и бьет ее прикладом по затылку и она валится на бок…

И мой мозг кипит…

Мозг кипит…

Ты ничтожество ты ничтожество ничтожество ничтожество…

Я вижу как она закрывает глаза…

Я чувствую ее тело…

И я думаю: Виола…

ВИОЛА!

ВИОЛА!!!

И мэр вдруг отшатывается, точно ужаленный.

— Ух ты! — выдыхает он, тряся головой. Я моргаю, пытаясь прочистить гудящие мозги, и перед глазами наконец проясняется, а мысли на секунду приходят в порядок. — Говорю же, ты настоящий силач.

Глаза у него широко распахнуты и горят.

И он опять бьет меня Шумом.

Мои руки взлетают к ушам (пустые руки пустые винтовки нет) как бутто это поможет но нет в моей голове опять мэр он занимает всю мою душу так что от меня ничего ничего не остается ты ничтожество ничтожество ничтожество он подхватил мой собственный Шум и бросил его обратно в меня я словно бью самого себя кулаками ты ничтожество ничтожество ничтожество…

Виола, думаю я, но уже исчезаю, падаю в черноту, слабею, в голове грохочет…

Виола…

Виола, слышу я как будто бы со дна глубокого каньона. Голова болит, из нее течет кровь, лицо в пыли, глаза полуоткрыты, но ничего не видят…

Виола, доносится вновь.

Распахиваю глаза.

Тодд отползает, крепко зажмурившись и закрыв уши руками…

А мэр стоит над ним, и я слышу тот же Шум — лязгающий, ослепительный крик, летящий прямо в Тодда, и…

Виола — мое имя отчетливо звучит среди этого лязга.

Я открываю рот…

И кричу со всех сил…

— ТОДД!!! — доносится откудато сбоку.

Это она…

Она…

Она…

Живая!

Виола…

Виола…

ВИОЛА…

Тут надо мной кто-то охает, и в голове наступает райская тишина. Я открываю глаза и вижу шатающегося мэра, который одной рукой держится за ухо — тот же рефлекс, что у всех остальных…

У всех, кого атакуют Шумом.

ВИОЛА, снова думаю я, швыряя это слово прямо в мэра. Он пригибается и поднимает винтовку…