Мертвец - Эдуард Веркин

Видимо, это обстоятельство здорово Вырвиглаза забавляло.

А в домике уже занято, какие-то алкаши бутылками гремят. Ну, думаю, фиг с ними, обойдёмся, в конце концов на воздухе тоже ничего. Пошли в кораблик, сели и давай целоваться. Не знаю, то ли на гвоздь она наткнулась, то ли комар, она, короче, как дёрнется! Я её и укусил.

В шею? — поинтересовался я.

Почему в шею, за губу. А она давай ныть. Я уже разозлился, ругаюсь, она расстроилась, захныкала громче. А я вдруг слышу, рядом кто-то разговаривает. Ну, мне почему-то почудилось, что менты. Я ей рот зажал и сам притаился. Так минут двадцать и просидели.

А потом? — спросил я.

Потом я её провожал за мост, далеко, километра три. Ничего дура оказалась, интересная. Есть о чём поговорить, этого... какого-то... читала. Может, сегодня тоже провожу.

А головастики?

А, — Вырвиглаз тряхнул куртку, — это меня тамошние придурки отлупить хотели. А я от них убежал, да в темноте в канаву провалился, руку вывихнул.

И Вырвиглаз показал опухшую руку.

Тебе повезло, — сказал я.

Вырвиглаз серьёзно кивнул.

Знаешь, прикол какой? — спросил он.

Не знаю.

Она тоже баторская. Не, она местная, конечно, но тоже типа без предков. Тётка только. Ну, её в батор и устроили — по месту жительства, так сказать.

Из-за ожога? — усмехнулся я.

Ну и что, что баторская, — не ответил Вырвиглаз. — Пускай. Вон у меня отец — тоже сирота. И ничего, нормально.

Ну да, — согласился я. — Это точно.

Наличие родителей ни о чём не говорит, — рассуждал Вырвиглаз. — Вон у этого твоего Дениса родители вообще крутые, а клали они на него. Они его не искали даже, им плевать.

Что?

Знаешь, я что думаю? — Вырвиглаз оглянулся и перешёл на шёпот: — Я думаю, что он на самом деле мертвец.

Я наступил на головастика, неприятное ощущение.

Ну, помнишь, я тебе рассказывал? Как в Америке жмуриков оживляют? Я думаю, тут тоже это. Они его купили, оживили, а теперь вот он их забодал. Он кого хочешь забодает, он даже меня начал забадывать...

Чушь несёшь.

Не чушь. Когда вы потерялись, все кинулись вас искать. Твоя мамаша как ищейка...

Заткнись, — посоветовал я.

А что? Ничего постыдного тут нет. Как ищейка — с утра до вечера искала, сама по лесу рыскала. А его мамаша в Москве. И до сих пор, между прочим, там. На биеннале.

На чём?

А фиг его знает, что это. Ей звонили, она сказала, что приедет, но не приехала. А папашка его упёр на совещание в Кострому и даже не напрягся. У него какие-то проблемы опять, между прочим.

Один из головастиков пошевелил лапками, нет, показалось. А нет, не показалось. Наверное, гальваническое электричество, или как оно там называется.

Говорят, — Вырвиглаз почти шептал, — говорят, что мать родила его по медицинским показаниям.

Что? — Я достал из угла совок и веник, стал собирать представителей фауны, а то ещё Сенька опять заявится.

Ну, а того, вроде как шевелящегося, обметал осторожно.

По медицинским показаниям, — повторил Вырвиглаз.

Как это?

Просто. Знаешь, есть такие болезни, от которых можно вылечиться, только родив ребёнка. Некоторые так и рожают. Родят — и излечатся.

Головастики собрались в совке невысокой безрадостной горкой. В печку их, что ли, кинуть?

И что это за болезни? — спросил я.

Понятия не имею, я что, баба, что ли? Вот такие вот чебуреки. Мать его родила, а теперь он вроде как ни при делах. Предназначение своё выполнил и может быть свободен. Не, бабки, шмотки — всё это есть, но вообще... Ну как собака дорогая.

Головастик попытался перевернуться. Значит, жив.

Ты же только что прогонял, что он оживлённый?

Кто оживлённый?

Кто, кто — Денис. Ты же мне сам говорил, что его оживили.

Да какая разница! — отмахнулся Вырвиглаз. — Он такой же, как мы! Побочный продукт!

Ты за всех не расписывайся...

Да брось. Леденец! Ты что, думаешь, что твои предки тебя жутко хотели?

Я не стал убеждать. Я никогда не задумывался над этим вопросом.

Всё по залёту, — смеялся Вырвиглаз. — То есть, конечно, по Великой Любви. И по медицинским показаниям!

Зря его опять не побили.

Слушай, Вырвиглаз, откуда ты всё это знаешь, а? — спросил я.

Да все жабы болтают, весь город. Говорят, что даже... Короче, ты же знаешь, что баторских девок посылают работать или на хлебозавод, или в поликлинику. Юлька работает в поликлинике. Так там все про это знают. Про медицинские показания. Какова жаба, да?

Кто, Юлька?

Да при чём тут Юлька! Мать Дениса! А прикинь, если он это знает? Как жить?

Да. Жить дерьмово.

То-то я гляжу, что он такой... Всё с нами да с нами. Я бы на его месте из дома вообще сбежал бы. Подальше. Ты вот когда-нибудь его родителей видел?

Отстань, а?

Не, ты скажи, видел? — продолжал приставать Вырвиглаз.

Отца. Один раз. Давно.

Вот видишь! А Денис про них везде звенит, везде ими хвастается...

Мне-то что? Это что, как-то его характеризует особо? Мало ли кого бросили? У него было трудное детство, он убил сорок пять человек, пожалейте его. Да мало ли кого кинули? Меня бы так кинули! Восемь сортов мороженого! Хай-энд! У меня «бентли», жизнь не удалась! Я что теперь, пожалеть его должен?

А он для них лишь медицинская необходимость. Он им на фиг...

А ты почему не дома? — перебил я Вырвиглаза.

А, — тот отмахнулся, — отец в рейсе опять, дома тишина. Я туда редко заглядываю... Кстати, сколько времени?

Десять.

Десять?! — Вырвиглаз заволновался. — Во блин...

Куда-то спешишь?

Вырвиглаз гляделся в зеркало, причёсывался даже, правда рукой.

К Юльке. Она попросила ей велик наладить, у неё тётка в Фатьянове, а велик сломался... прокруты... Я у тебя семейник возьму?

Возьми. Только чёрный. В сарае.

Я подцепил головастика пальцем, посмотрел. Налил в стакан воды, сбросил тварь туда. Она дохляцки перевернулась брюхом вверх.

Ладно, пока, — Вырвиглаз бросил последний взгляд в зеркало, — я пойду.

Даже не спросил, есть ли чего-нибудь пожрать.

Я остался один. Был совершенно спокоен. Даже прилив сил ощущал. Или что-то другое. Медицинская необходимость... Какое мерзкое словосочетание-то! Будто чирей выдавили.