Валя offline - Анна Никольская

Когда мне грустно, я сажусь у окна, смотрю на море и рисую птицу. Голубую птицу с крыльями и человеческими чертами.

— Она обязательно прилетит, вот увидишь, — говорит баба Лиза. — Давай посидим ещё немножко.

Мы сидим на обрыве, на складных брезентовых стульчиках. Холодно, ветер продувает сквозь вязаную кофту, треплет поля бабушкиной широкополой шляпы. Но она у неё на резиночке — не сорвёшь!

Штормит. Мы пьём горячий чай из крышечек от термоса — я из большой пластиковой, а баба — из маленькой металлической. В сумочке у нее бутерброды с огурцом и копченой колбасой. Они такие вкусные! Особенно, когда сидишь на ветру и запиваешь их из крышечки.

— Лиза! Это она! Молская птица! Смотли, вон хвост!

— Это русалочий, — глядя в маленький театральный бинокль, говорит баба Лиза. — Мы подождём ещё…

* * *

Ну когда же, когда я в кого-нибудь влюблюсь?! Это же так здорово, наверное, с кем-то встречаться! С каким-нибудь парнем. А я, между прочим, ещё ни с кем ни разу не целовалась. Только однажды на баклажане пробовала — на всякий случай, мало ли. Мне Федоренка показывала, когда мы дежурили в пришкольном парнике. Мы учимся в одном классе. У неё и парень уже есть, они целых два года встречаются. Только его скоро заберут в армию. Так что Федоренка кое-что смыслит в этой жизни. Вообще-то, лучше тренироваться на помидорах, но их в тот раз не было — только что сняли урожай. Поэтому пришлось довольствоваться синенькими (это Федоренка баклажаны так называет).

— Присосись к нему, как будто ты пылесос, — советует она, а у самой вся шея в засосах.

Синенькие скользили, и вообще меня всё время преследовала мысль, что я, как дурочка, целуюсь в парнике с баклажаном.

Мой идеал парня — Роберт Паттинсон. Я когда о нём думаю, у меня посередине, между рёбрами и животом, сразу и щекочет, и холодит. Ну почему на месте Беллы не я? Ну почему?!

Всё просто — я некрасивая. Уродка. А мама даже тушью не разрешает пользоваться. Говорит, что от неё ресницы выпадают и морщины раньше времени. Если б только она разрешила!

Терпеть не могу свои волосы — как у мыши.

Когда мне исполнится шестнадцать, я уйду из дома и стану свободным художником. Перекрашусь в чёрный, буду носить цветастые платья в пол, как у Карины, и путешествовать дикарём. То есть, странствовать по свету с этюдником. А годам к тридцати обоснуюсь в Акапулько или где-нибудь на Алтае — я ещё не решила.

Надо ей написать, Карине. И прыщ на подбородке выдавить.

У меня даже компа нет! Что за жизнь?

* * *

Сегодня мама освободилась пораньше, и мы пошли на море. Середина августа — людей на пляже больше, чем ракушек после прибоя.

Я собираю ракушки в два мешочка. Белые плоские — в большой, а тёмно-серые выпуклые в маленький. Я сделаю из них панно, вставлю в круглую рамочку и подарю маме. Она обожает, когда я мастерю своими руками. Однажды я смастерила ей ловца снов из ниток мулине и куриных перьев. Но наш кот Жозефина омрачил мамину радость. Он засунул в ловца лапы, запутался и повис. И главное — при этом ни звука! Мы с мамой весь дом обшарили, а он висит под потолком и моргает. И никаких сигналов о помощи не подаёт!

Залив блестит, как огромная полоса расплавленного металла. На горизонте стоят паруса рыбачьих лодок.

— Мам, мы запишемся в художку?

Море шуршит о гладкие камни — они все поросли ярким мхом. А вдалеке горы в густых белых облаках, как голые коленки после парной.

— Какая художка? Я школу-то нормальную не могу найти! Посмотрим.

Всё ясно, мама опять не в духе.

— Я искупнусь, ладно?

— Только быстро. Нам ещё на базар, пока не закрыли, картошка кончилась.