Где папа? - Юлия Кузнецова

– Секунду – могу, – ответила я.

И правда, в следующее мгновение свет загорелся, лифт тронулся. Я поглядела на журнал, который прижимала к груди, и пожалела, что лифт починили так быстро.

Я бы с удовольствием посидела на полу в темноте и тишине.

Подумала бы, зачем я это делаю. Кому я тащу этот журнал? Не в школу, понятно. Потом не докажешь, что это не я.

Значит, классной. Улитке.

У неё волосы закатаны в пучок, похожий на улитку.

Вообще Улитка нормальная. Обычная училка в серой юбке, в сером свитере. Когда ждёт комиссию из РОНО на открытый урок – вопит на нас. А когда на нас жалуются другие учителя, то она всё выслушивает вежливо, а потом, когда препод уходит, садится за свой стол и ворчит под нос: «Уж прямо совсем делать преступников из моих-то детей… У самой-то вообще неуправляемые». Потом замолкает, вспоминая о нас, но мы делаем вид, что ничего не слышим. Только нам всё равно приятно. Вроде как под защитой.

Она историю ведёт. Когда ей любимый материал попадается, то она начинает по классу ходить с горящими глазами, руками разводить, что-то эмоционально рассказывать. Я как-то обернулась и увидела, что Алаша смотрит на неё не отрываясь, как будто реально слушает. Хотя не факт, может, он просто прикидывал, удастся ли на её сером свитере написать маркером «bad and mad», как у него самого на футболке.

А иногда Улитка сама скучает над каким-то параграфом. Тогда начинает нас гонять к доске, заставляет отвечать по учебнику чуть ли не слово в слово. А она в это время под столом эсэмэски строчит. Запнёшься – она не сразу отрывается. И пауза повисает, пока ищет нужное место в учебнике. Смешная такая. И она чувствует, что мы так считаем.

Вот тогда и прикрикнуть может. Но всё равно с ней как-то чувствуется, что она не от себя, не от своего лица кричит, а потому что она учительница и она должна так кричать, а мы ученики. Ну как будто мы с ней вместе в этой паутине учебной застряли и не выпутаться. Но застряли всё же вместе. На равных.

Поэтому мы её все более или менее любим.

Она вроде как понимает нас с нашими тараканами.

Но есть один момент. Не момент даже, а выражение её лица… Если коротко, то можно описать как «Ври, да не завирайся». Ну то есть она готова нас принять и понять, только если мы ей правду выкладываем. Ну или сочиняем, но так… всем понятно и не обидно. Но иногда кто-то пытается её доверчивостью воспользоваться. И вот это она ненавидит. Начинает вопить: «Ну конечно, вы думаете, что я размазня?! Что я не вижу, что вы мне в глаза врёте? Да?!»

Вообще – да, она же правда размазня. Я её понимаю, сама такая. Но я не собираюсь её обманывать. Я расскажу ей правду и попрошу помочь. Вернуть журнал на место.

Другое дело – мне-то зачем к ней переть и что-то пытаться объяснить? Почему я не отправила Андрюху?

Ага, что он, дурак, к Улитке идти… Попрётся к Фоксу. Ну так и пусть!

Почему я-то этого не хочу? Глупость какую-то ляпнула, балда: «Не хочу, чтобы Фокс делал с журналом, что хочет». Мне-то на самом деле какая разница?

Допустим, мне жалко Андрюху. Но я вроде и так немало делаю для него, для его семьи. Непонятно, ох, как мне непонятно, чего вдруг я вызвалась тащиться в соседний дом (а про их подъезд давно рассказывают, что там наркоманы вечерами собираются) в холод и мороз, да ещё и без ясной причины.

Я вышла из подъезда, придержав дверь для тётки с таксой. За это меня сначала облаяла такса, а потом и тётка («Шляются тут по подъездам, приключений на голову ищут!»). Я не обиделась: она, эта тётка, с приветом.

Но вспомнила, как вежливо обходится с такими чудными тётками папа.

– Ты их боишься, что ли? – спросила я у него как-то.

– Нет, – хмыкнул папа. – Я просто надеюсь, что когда вы меня, девочки милые, до психушки доведёте своими выкрутасами, то со мной тоже хоть кто-то будет любезничать.

Я вспомнила об этом и позвонила папе.