На синей комете - Розмари Уэллс

Папа наконец задумался. А потом, прищурившись, сказал:

— Ну, допустим… Только сейчас не тридцать первый год. В этом я уверен. Я дважды голосовал за Рузвельта — в тридцать втором и в тридцать шестом. Президент Рузвельт и вытащил нас из ужасной депрессии. Один, голыми руками. Снова поставил страну на ноги. Ой, а ведь кино-то теперь цветное, представляешь? И за это время изобрели лекарства от любых инфекций — сульфапрепараты. А лучший игрок Американской бейсбольной лиги теперь Джо Ди Маджио, он играет за «Янкиз». Сорок пять пробежек и семьдесят украденных баз за прошлый сезон! Ты об этом что-нибудь слышал?

— Нет, конечно. Но это неважно, пап, — сказал я, нетерпеливо постукивая по столу ложкой. — Зато мы с тобой теперь богатые люди.

— Богатые?

— Да! Ты сможешь купить целый апельсиновый сад! У нас есть десять тысяч долларов!

— Что за глупости, Оскар? Последние годы я из кожи вон лез, чтобы вернуться к той жизни и достатку, что имел до кризиса. Сейчас зарабатываю пятьдесят долларов в неделю.

— Папа, разве ты не знаешь, что мистер Петтишанкс предложил вознаграждение за информацию, которая позволит арестовать грабителей. Сначала он назначил пять тысяч, а потом удвоил эту сумму. Только мне надо получше вспомнить, как выглядели преступники и как их звали. Миллионерами мы, конечно, не будем, но заживём! Заметка про награду была во вчерашнем номере «Лос-Анджелес таймс». Я сам читал.

Папа покачал головой:

— Оскар, вознаграждения нам никто не даст. Все сроки прошли. Полиция уже не станет заниматься этим делом. О нём давно забыли. И вообще, в мире идёт война. Америка тоже воюет.

— Какая война? С кем?

— Японцы атаковали Пёрл-Харбор.

— А где это? И что… значит, мы воюем с японцами? — Дома, в Кейро, я знал одного японца, мистера Киношуру. Он торговал газировкой. — Па, но японцы — хорошие люди. Зачем они это сделали?

— Вся Калифорния в панике, — продолжал отец. — Люди боятся, что японцы вот-вот нападут отсюда, с океана, и начнутся бомбёжки. Все молодые ребята идут на войну — кто в армию, кто на флот. — Папа вдруг побледнел. — О, Господи… — пробормотал он.

— Что такое, пап?

— Оскар, нам надо вести себя крайне осторожно. Объявлена всеобщая мобилизация. Призывают всех подряд. Как раз на прошлой неделе был рейд по фруктовым плантациям, забрали всех молодых сборщиков, не укрылся никто. И тебя заберут, глазом моргнуть не успеешь.

— Но мне всего одиннадцать лет!

— Вот именно. Будь тебе двадцать один, я бы сам тебя благословил. Страну надо защищать. Но пятикласснику на войне делать нечего.

Он смотрел на меня с сомнением, начиная верить в невозможное. Он такой, я хорошо его знал. Рассудок твердил ему, что верить нельзя, но что-то — наверно, интуиция — подсказывало, что я говорю правду.

Папа дал мне свою старую рубашку, кепку с эмблемой «Джон Дир» и комбинезон. Всё это сидело на мне лучше, чем Сириловы обноски, но даже папины вещи были мне тесноваты. Потом папа тоже оделся, и мы с ним поехали к нему на работу — из Бёрбанка в Тарзану. Там, на цитрусовом ранчо «Тип-топ», мы проверяли, как работают моторы тракторов и другой техники, которую папа продал владельцам этого ранчо и всех соседних ферм в округе. Мы меняли клапаны на старом механическом сборщике плодов, проверяли ходовую часть. Папа не отпускал меня ни на шаг, словно боялся, что меня похитят. И то и дело знакомил меня с разными людьми: одни заканчивали смену, другие начинали. Все они были с юга, из приграничных районов Мексики, и по-английски не понимали, но папа за эти годы, похоже, навострился болтать по-испански. Эти люди общались со мной как со взрослым, а не как с ребёнком, и это было непривычно. И вообще, мне не хотелось быть большим, пусть даже большим и сильным, как Голландец. Одиннадцать лет — в самый раз.

Когда в середине дня на плантацию приехал хозяин ранчо, отец предупредил, что на глаза ему лучше не показываться.

— Постарайся затесаться в толпу сборщиков фруктов. Притворись, что ты мексиканец. И не говоришь по-английски. Старик Тип-топ тебя не заметит.

Но старик Тип-топ меня заметил.

— Эй, рыжий, пойдём-ка со мной в контору, — велел он. — Сними кепку. Ага, никакой ты не сборщик фруктов! Я обязан сообщить о тебе в призывную комиссию, поскольку бумаг у тебя нет, а призыву ты по возрасту подлежишь. Вот ведь какая штука. Кстати, слышишь, вербовщики подъезжают на джипе…

— Это мой сын, — принялся объяснять папа, когда мы пришли в контору. — Он просто в гости приехал.

— Если у него все бумаги исправны, отчего ж не погостить? — Мистер Тип-топ хмыкнул и отправился осматривать сады.

В этот момент, распахнув стеклянные двери конторы и шумно топая, вошли двое военнослужащих в наглаженной форме цвета хаки. Козырнув, они сказали отцу: «Говорят, у вас на ранчо есть сборщики фруктов, имеющие американское гражданство». И тут они заметили меня. Человек с сержантскими нашивками на рукаве прямо-таки не сводил с меня глаз. Смотрел и смотрел, будто я — шоколадный коктейль со взбитыми сливками и вишенкой наверху.

— Не смотрите так, — сказал я. — Мне только одиннадцать лет.

— Да-да, это чистая правда, — подтвердил папа. — С виду он взрослый, но учится в пятом классе.

Военные переглянулись и подмигнули друг другу.

— Дурачком прикидывается, — сказал сержант. — От службы отлынивает. Чего только эти уклонисты не придумают. Некоторые набивают в ботинки мокрую промокашку. Вроде как температуру нагнать можно. — Он ухмыльнулся. — Ты сам-то откуда будешь? — обратился он ко мне.

— Из Иллинойса. Город Кейро.

— A-а… с озёр. Ты там состоишь на учёте в призывной комиссии?

— В призывной комиссии? Нет. Зачем? — Я искренне изумился. — Я же только в пятом классе учусь. Ещё я младший помощник пономаря в церкви Девы Марии Скорбящей.

— Это непростая, долгая история… — начал объяснять папа.

— История ваша ясная, как дважды два, — прервал его сержант. Его напарник, капрал, что-то записал и вдруг, схватив меня за руку, провёл по пальцам пропитанной чернилами губкой. Потом прижал пальцы к листу белой бумаги.

— Есть отпечатки, сержант! — объявил он, засовывая листок в отдельную папку. А потом сказал мне: — Всё, приятель. Тебе осталось напиться да попрощаться со своей девушкой. Мы вернёмся в понедельник, ровно в полдень. Будь готов. Пошлём тебя убивать фрицев.

И они, шумно топая, вышли из конторы и уехали. Мы тоже вышли на улицу.

— Кто такие фрицы? — спросил я у папы.

— Немцы, — ответил он. — Мы с ними тоже воюем. В Европе.

Я удивился:

— С немцами? Вроде на прошлой войне мы с ними разобрались навсегда.

— Они воспрянули духом. Там правит сейчас один безумец, Гитлер. Он всю эту войну и затеял. Гитлер и его дружок-итальянец, Муссолини. Да, представляешь, итальянцы тоже воюют. В мире всё это называют Второй мировой войной. Оскар, тебя надо срочно спрятать.