Письмо дяде Холмсу - Валерий Гусев

Мы собрались в поход. Алешка больше всего заботился о припасах.

– Знаешь, Дим, – приговаривал он, набивая продуктами сумку, – вдруг нам повезет – заблудимся в лесу. А с голоду, пока нас МЧС искать будет, не умрем. Зароемся в сугроб и будем спать и кушать.

Я сказал ему, что предпочитаю спать и кушать не в сугробе, а дома.

– Ты не романтик, Дим, – отрезал Алешка. – Ты серый человек. Телефон, Дим!

Это опять позвонила мама.

– Вы в трубе? – спросила она.

– Нет еще, – ответил Алешка. – Только собираемся.

– Вот и хорошо. Я вспомнила, зачем звонила. Ты почему мой камешек забрал, а? Потеряешь еще в снегу. А он такой красивый.

– Я не брал, – искренне удивился Алешка. – На фига он мне?

– Куда ж он делся? Я все пуговицы на газету высыпала, а его нет.

– Может, он волшебный? – предположил Алешка. – Я его у английских наперсточников выиграл. Он у них все время то исчезал, то появлялся.

Врунишка. То у бомжей купил, то у кого-то выиграл. Темнит братишка.

– Да? – задумалась мама. – Думаешь, опять появится? Ладно, подожду. Эй! Тут вам Митёк что-то хочет сказать.

Митёк вместо «здравствуйте» чихнул в трубку.

– Я забыл вам напомнить: обязательно прочитайте мою новую рукопись. Она на столе. Очень внимательно прочитайте. Особенно если у вас возникнут какие-нибудь трудности. Или опасности. Поняли?

– Они у нас уже возникли, – сообщил Алешка и поскорее отключил мобильник.

Мы наскоро перекусили и пошли осваивать лыжи. У них были непривычные нам крепления: поперек ремешок, а к нему резинка петлей. Но оказалось удобно и надежно. Носок сапога – в ремешок, а резинка его туго за пятку обхватывает.

Алешке тоже понравилось, и мы дотемна гоняли с горки. Вернулись домой, разложили на печке мокрые перчатки и джинсы и опять пошли в кабинет – посмотреть Митькову рукопись.

Прочитали еще раз про Домового, ничего полезного не обнаружили. Только Лешка заметил:

– Дим, у Митька какой-то странный подчерк.

– Почерк, – поправил я машинально. Я это тоже заметил: некоторые буквы в некоторых словах были немного крупнее остальных. Но так бывает. И Алешка тут же объяснение нашел.

– Это у него, Дим, от «чоха». Вздрагивали буквы.

Я переложил последнюю из исписанных страниц рукописи, а за ней оказался еще один листок со странной, как бы оборванной, фразой:

«… а к лесу задом». Перед этой волшебной фразой нужно почесать затылок левой рукой нечетное число раз, но не меньше единицы».

Чушь какая-то! И вообще, и в частности. Как это, например, можно почесать затылок меньше одного раза? Полраза, что ли?

– Пошли спать, – сказал Алешка. – Утро вечера мудренее. И нам надо завтра пораньше встать.

Да, чтобы успеть засветло смотаться в Шнурки, поймать Домового и вернуться домой.

Если получится…

Алешка перед сном притащил капкан и поставил его на крыльце, пристегнув к перилам:

– Пусть только сунется!

А когда мы улеглись, он заботливо добавил:

– Ты только, Дим, не пугайся, когда он в капкане заорет.

– Кто заорет? – привстал я в тревоге.

– Кто-кто? Кто попадется.

Ага, Людмила Ильинична. С одним рогом и четырьмя копытами. Или какой-нибудь Черпаков-Чурбаков. Вот привязался…

Ночь прошла спокойно. Никто в капкане не орал. Кроме Лешки. Он, конечно, спросонок, когда утром выбегал в туалет, про капкан не вспомнил. Хорошо еще, что ноги успел в сапоги сунуть…

В десять ноль-ноль по московскому времени мы выступили в поход. По глубокому синеватому и блестящему снегу пересекли поле и вошли в зимний лес. И, честно говоря, сразу же забыли про всяких домовых и чертей – так красиво и сказочно было в лесу.

Узкая тропка тянулась и петляла меж заснеженных деревьев. На пеньках лежали громадные белые шапки – словно стояли по сторонам громадные зимние грибы. Ветви елей тяжело гнулись под снегом. И всюду суетились всякие птицы. Щебетали, свистели, чирикали. Шелушили шишки. Перелетали с ветки на ветку. Иногда стряхивали с еловой лапы снежный комок. Он падал, задевал нижнюю ветку, с нее тоже обрушивался снег, и от верхушки ели до самой земли устремлялась снежная лавина. И ель, нам казалось, облегченно вздыхала, из белоснежной становилась зеленой.

А над тропкой аркой стояли согнувшиеся под тяжестью снега тонкие березки. Алешка ударял лыжной палкой по стволу, березка вздрагивала, сбрасывала с себя снег и выпрямлялась над тропой.