Черные тузы - Андрей Троицкий

– А у неё запись есть в трудовой книжке, что работала она именно оператором, а не коровницей, – Крошкин ткнул пальцем в газетный номер с таким ожесточением, что прорвал бумагу. – И, главное, её возмутил твой издевательский тон.

– Да при чем тут тон? – Росляков начинал злиться. – Двум разным женщинам коровница нагадала, что их взрослые дочери погибли. У одной матери дочь якобы утонула, а у другой убита и захоронена где-то на Украине. А обе девки живы-здоровы. Одна домой вернулась с ребенком, нагуляла, сама не знает где. А другая просто из дома ушла по каким-то там соображениям, моральным, что ли. Я об этом и написал. А так мне наплевать, чем эта гадалка прежде занималась, коров за сиськи дергала или свиней кормила. И почему об этой шарлатанке я должен писать в уважительном тоне?

– А по бумагам она не шарлатанка, я уже говорил об этом, – Крошкин скомкал прорванную газету. – Ты всегда прав, остальные виноваты. Ну, ошиблась она в этом предсказании и черт с ней. Обязательно об этом в газете сообщать? В любой профессии существует технический брак.

– Да эти две матери чуть с ума не сошли…

– А ты не разыгрывай передо мной адвоката и не дави на мои слезные железы, – Крошкин отправил скомканную газету в корзину. – Этим, с позволения сказать матерям, нужно было воспитывать своих девок и смотреть за ними, чтобы из дома не убегали. А теперь они в газету жалуются: гадалка им плохо нагадала. Тьфу. А эта коровница, будь она неладна, такие деньги у нас отсудит, что мы без порток останемся. Такую сумму за свои моральные издержки назначит – закачаешься.

– Сумму назначает не она, а суд, – поправил Росляков. – А как суд решит, ещё не известно.

– Все уже известно, – махнул рукой Крошкин. – Газета из судов не вылезает благодаря таким, как ты. Как журналист ты обязан выслушать обе конфликтующие стороны. А ты все написал со слов этих матерей.

– А где я найду эту коровницу? Звонил ей, звонил. А она уехала на какой-то чрезвычайный съезд магов и шарлатанов, получать очередной липовый диплом. Или покупать диплом, не знаю.

– Значит, нужно было её дождаться, – Крошкин с силой припечатал кулак к столу. – И я больше не хочу с тобой пререкаться, все. Получается, что мы человека обидели, на всю страну ославили, – на круглой физиономии Крошкина отразилась плохо сыгранная гримаса сердечного страдания и душевной боли за несправедливо обиженную гадалку. – Да, обидели, так получается. С водой выплеснули и младенца, вот что у нас получается.

– Какого ещё младенца? – не понял Росляков

– Ну, это, фигурально говоря, младенца, образно выражаясь, – Крошкин шлепнул ладонью по столу. – Ты к словам не придирайся. Лучше скажи, сколько у тебя с начала года взысканий?

– А сколько у меня с начала года взысканий?

Сейчас Росляков понял, что участь его, действительно, решена ещё в редакторском кабинете, а разговаривать дальше, только слова тратить.

– А я помню, сколько у тебя взысканий, – голубые глазки Крошкина горели холодным огнем ненависти. – Недавно ты отказался выполнять мое, то есть редакционное задание. Не поехал в деревню, где бывший зэк заколотил в правлении и заживо сжег женщину-председателя. А ведь мог громкий материал получиться. Я должен был написать докладную на имя главного, что ты отказался выполнять задание. И я написал докладную. Ты получил выговор, ты все это помнишь – не придуривайся. В газете, как в армии: если не нравится задание, бери под козырек и беги его выполнять.

– А я не побежал.

– Ты ведь звезда балета, чего тебе попусту бегать, – Крошкин скрипнул новыми ботинками, показалась, зубами скрипнул. – Потом ты опубликовал интервью с правительственным чиновником, даже не завизировал у него материал. Он тебе доверял, ему нравилось, как ты работаешь. А ты зачем-то написал, что тот долгое время занимал убогий кабинет рядом с женским туалетом, иногда ошибался дверью, заходил не к себе в кабинет, а в женский сортир. А потом он получил повышение и перебрался в шикарные апартаменты, которые и занимает по сей день, больше дверью не ошибается. В результате ты поссорил нашу газету с большим, очень влиятельным человеком. Тот остался не доволен, звонил мне и главному. Мы обязаны были реагировать. Между прочим, этот правительственный хрен тоже мог подать в суд, но для такого босса судиться с газетой – несолидно. Вот тебе второй выговорешник. А ведь год, считай, только начался. И третий выговор тебе тоже обеспечен – за гадалку. Вот я и хочу спросить тебя, Дима, как нам жить дальше?

– И как нам жить дальше? – ответил вопросом на вопрос Росляков. – Лично я собираюсь жить, как жил.

– Как жил больше не получится, – Крошкин водил блестящими глазами по кабинету, будто что-то искал и не мог найти. – Главный сказал, что есть два варианта. Первый: мы расстаемся нормально, то есть ты пишешь по собственному. Второй вариант, ну, ты сам понимаешь, мы можем и власть употребить. Только зачем тебе пачкать трудовую?

– Здорово получается, – хмыкнул Росляков. – Я давно в этой газете работаю, сроду не имел взысканий. И вот год назад из другого отдела в наш отдел перешли вы. С тех пор, со дня вашего появления здесь, у меня начались неприятности.

– Провинился ты, а не я, – Крошкин покачал головой.

– А вы провиниться возможности не имеете, – Росляков ещё боролся с закипавшей в груди злостью. – Журналистские материалы вы не пишете, потому что не умеете этого делать. А вот докладные строчить – этот жанр вам знаком. Как только вам нужно получить заказную статью и положить в карман деньги – Росляков, вперед. Если что не так, уже готова докладная на имя главного. Скажите, на мое место вы уже пригласили человека?

– Это не имеет значения, – Крошкин фыркнул. – Для тебя не имеет значения.

– Да? – Росляков прищурился. – Подумай об одном: тот, кто придет на мое место, он что, станет готовить для тебя заказные статьи? Тебя вечно переполняют какие-то идеи, совершенно шизоидные. А в мой очерк о многодетной матери ты все-таки поставил свой паршивый заголовок «Я чувствую себя детородной машиной». Будь у этой женщины муж, он бы просто набил тебе морду. Разве ты не обидел человека на всю жизнь? Впрочем, она для тебя и не человек, машина детородная. Но взыскания ты не получил. К женскому дню тебе выписали премию.

– Прекрати разговаривать со мной в таком тоне, – щеки Крошкина налились красным цветом.

– Эти маразматические идеи сыплются из тебя, как мусор из дырявой помойки, а я должен реализовывать твои замыслы, – Росляков больше не сдерживал себя. – Подумай, найдешь ты ещё такого корреспондента, как я? Где ты найдешь такого дурака, который станет разнашивать твои сутенерские ботинки? И главное, где найдешь дурака, который станет выслушивать ахинею, что ты без конца порешь? Но в том-то и проблема, ты давно уже разучился думать, твои мозги атрофировались, превратились в тухлый студень. А знаешь, почему это случилось? Потому что в твою голову то и дело ударяет моча. Так сильно ударяет, что чуть из ушей не брызжет. Но они тебе и не к чему, мозги-то. Ты ими все равно пользуешься, когда нужно решить, с какого боку сегодня подойти к редакторской заднице, чтобы её вылить до зеркального блеска. Если нужно подумать о серьезном, думаешь тем местом, что ниже поясницы, – Росляков встал на ноги и пошлепал ладонью по обтянутым джинсами ягодицам.