Господа офицеры - Андрей Ильин

Тихо на кладбище монастырском — только вороны, что на ветлах гнезда свили, каркают, вниз глазами своими синими глядя. А внизу — фигурки человечьи.

Стоят пред плитой могильной двое — мужчина да отрок. Мужчина на вид почти старик, но коли присмотреться, так молод еще, хошь весь в шрамах и голова седа. Стоит, на камень смотрит, а из глаз его слезы на него капают.

Отрок замер, на него да на камень глядит.

А на камне том буквицы вязью выбиты: «Анисья Лопухина»...

— Вот она, матушка твоя, что я боле жизни своей любил, — говорит Карл. — Любил — да не сберег!... Поклонимся ей!

Да в самый пояс камню серому, мхом поросшему, кланяется.

Да не камню — а той, что под ним лежит да, может, теперь слышит и видит их да за них радуется!

— Нашел я сынка нашего! — шепчет Карл. — Вот он!

И долго-долго, не разогнувшись, стоит, на камень глядючи.

И отрок тоже кланяется и стоит, хошь матушки своей не знал, ни разу ее не видел и тепла ее не помнит.

Постояли — выпрямились.

— Ей ты жизнью своей обязан, — сказал Карл. — Она тебя сберегла, хошь через то жизни своей лишилась! Оттого надлежит тебе всегда ее помнить да благодарить! На вот... — И достает иконку серебряную нательную, что ему мать Анисьи передала.

— Ее это иконка-то, матушки твоей. С нее, с утопшей, ее сняли. Пусть она теперича твоей будет, дабы все напасти и беды от тебя отвесть. Носи ее да с тела не сымай, где бы ни был!

Поцеловал да иконку ту на шею Якова повесил.

Повесил да глядит на него во все глаза!

А Яков на него!

И уж так Карлу волнительно стало, что просто до жути!

Яков-то, сын его, — вылитая покойница Анисья — и глаза ее, и нос, и бровки. Будто это она из могилы, из-под камня гранитного восстала и не Якову, а ей самой он на шею икону надел!

Стоит Карл как зачарованный — слова сказать не может.

— Что с тобой, батюшка? — спрашивает, сам спутавшись, Яков.

И того не замечает, что впервые Карла батюшкой своим назвал!

— Уж больно ты на Анисью, на покойницу, похож! — вздохнул Карл. — Будто не тебя — ее я теперь увидал!...

Вновь поклонились они могиле да прочь пошли.

Сели в коляску. Поехали.

Долго молчали. Потом Карл сказал:

— Поедем теперь в Петербург, будешь там при мне состоять, как я при отце своем — Густаве Фирлефанце! В Рентерею тебя определю. Научу делу ювелирному — камни гранить, золото резцом резать. Бог даст, как помру, дело мое да отца моего, деда твоего, — ты продолжишь.

Вновь помолчал да сказал, хошь сперва не хотел:

— Сказывал мне батюшка, будто бы колдун, что царю Петру день смерти его предрек и через то жизни лишился, нагадал, что роду нашему быть при Рентереи государевой сторожами навроде псов цепных. Как я турка воевал да смерти на поле бранном искал, не раз вспоминал про то, да не верил — смеялся над тем колдуном, словами дурными его понося. Разве можно вообразить, чтоб солдату простому сокровищами царскими заведовать?! И после, как уж на Рентерею поставлен был, — сумневался. Какой род — коли один я как перст, коли дело свое передать некому. И тогда тоже думал — врал колдун. Да вот тебя нашел! И выходит, что все верно колдун сказал — быть нам при той Рентерее, дабы сокровища государевы хранить, преумножать и от злодеев сберегать, живота своего не щадя, — тем славу и почет себе добывая!

Сперва отцу моему — Густаву Фирлефанцу.

За ним мне — сыну его, Карлу Фирлефанцу.

За нами — тебе, Якову Фирлефанцеву.

А за тобой — сынам да внукам твоим!...