Государевы люди - Андрей Ильин

С лязгом прокрутился в замке ключ, громыхнул засов, застонали петли, и металлическая дверь раскрылась.

— Выходь! — скомандовал надзиратель. — С пожитками!

С пожитками — это значит в другую камеру, на каторгу или хоть даже на свободу. Везде — с пожитками.

Мишель быстро собрал все свои вещи и, зажав под мышкой, вышел из камеры.

Надзиратель сопроводил его до лестницы, где с рук на руки передал конвоиру, который повел его дальше, по бесконечным «Крестовским» коридорам и этажам.

Куда — уж не в общую ли камеру?..

Но нет — не в общую. В административном корпусе Мишеля поджидал благообразного вида господин, в добротном пальто, в калошах и с зонтиком.

— Вы Фирфанцев?

— Да, — кивнул Мишель.

Гражданин многозначительно взглянул на конвоира, отчего тот, отступив, вышел из помещения, угодливо прикрыв за собой дверь.

— Я к вам по поручению Михаила Ивановича, — сказал господин. — Ознакомьтесь, пожалуйста.

Протянул какой-то казенного вида лист. Где были синие печати и размашистые подписи и было сказано, что арестанта Фирфанцева нынче же, по получении данного распоряжения, следует освободить из-под стражи, передав в руки господина Ухтомцева...

Наверное, того самого, в калошах и с зонтиком, который теперь ожидал, когда он дочитает бумагу.

— Я свободен? — спросил Мишель.

— Некоторым образом, — загадочно ответил господин. — Но прежде я хотел бы просить вас об одном одолжении...

Интересно знать, что может «Крестовский» арестант «одолжить» столь важному господину.

— Вы ведь, кажется, расследовали дело о хищении драгоценностей царской фамилии?

Мишель, все еще не понимая, куда клонит господин, кивнул.

— Но все, что я знал по данному делу, я уже сообщил, — сказал он.

— Я в курсе, — улыбнулся Ухтомцев. — Но, к сожалению, этого недостаточно. И от лица Михаила Ивановича я хотел бы просить вас продолжить начатое вами расследование. Должен вам сказать, что Михаил Иванович и Александр Федорович крайне обеспокоены судьбой данных ценностей...

— Александр Федорович? — в первое мгновение не понял Мишель.

— Да, Керенский... Речь идет о весьма значительных средствах, которые теперь, когда Россия находится на великом историческом переломе, могли бы послужить во благо русского народа.

Опять слова...

— Но эти драгоценности принадлежат царской фамилии, — был вынужден напомнить Мишель.

— Трехсотлетняя династия Романовых закончилась, — мягко возразил господин Ухтомцев. — Бывший государь-император, равно как его семейство, теперь не более чем рядовые, пользующиеся общими со всеми правами, граждане. В связи с чем все ранее принадлежавшее им имущество обращено в доход государства.

— И все же вряд ли я смогу быть вам полезен, — развел руками Мишель. — Ведь я служил в царской полиции, чины которой теперь лишены права занимать сколько-нибудь серьезные, тем более связанные со следственной деятельностью, должности. Насколько я осведомлен, их повсеместно отлавливают и отправляют на фронт?

— Вы правы, — ничуть не смутившись, ответил господин Ухтомцев. — Есть предложение из бывших жандармов формировать маршевые батальоны, которые спешным порядком отправлять в действующую армию. Для их же блага, дабы исключить случаи самосуда и дать им возможность искупить свою вину на поле брани...

Господин все более сбивался на привычный ему митинговый тон.

— Довольно им, сидя на народной шее, в сытом тылу жировать! Пусть тоже порох понюхают, пусть повоюют, как иные!

— А вы где изволили воевать? — не сдержавшись, спросил Мишель.

— Я, собственно, не воевал, я по финансовой части, — ответил господин.

— А мне пришлось, — глухо сказал Мишель. — Правда, недолго — всего полгода. После чего я был списан по случаю получения контузии. И уже здесь, в, как вы выразились, «сытом тылу» получил два ранения — ножевое и огнестрельное. А иные и вовсе головы положили!