Добрый ангел смерти - Андрей Курков

Проснувшись, я только по лезвию солнечного света, проникавшему в купе через щель в потолке, понял, что наступило утро. В этом солнечном лезвии копошились тысячи пылинок.

Я глянул вниз с высоты своей полки. Петр еще спал, уткнувшись в угол. Гуля сидела за столом — я видел только ее руки. Посмотрел напротив — Галя лежала на спине, подтянув подстилку под подбородок. Ее глаза были открыты. Она смотрела на потолок.

— Ну что, доброе утро? — сказал я, приподнимаясь на локте.

— Доброго ранку, — повернулась ко мне Галя и сразу заглянула вниз, под свою полку. — Пэтю, вставай!

Я спрыгнул вниз. Взгляд мой упал на то место, где обычно бывает окно. В рассеянном тусклом свете мне заметен стал какой-то квадрат на деревянной стенке над столом. Я подошел ближе, наклонился и, обрадовавшись своему открытию, громко хмыкнул. Передо мной было окно или по крайней мере — оконница, заколоченная снаружи щитом. Я даже увидел кончики двух гвоздей, которыми прибили этот шит. Энергия, накопившаяся во время сна, потребовала выхода, и я, попросив Гулю подвинуться к стенке купе, залез на нижнюю полку и ударил правой ногой в деревянный щит. Доски треснули, но щит не поддался.

— Ты чого? — Петр встревоженно поднял голову. Я еще раз что было сил ударил ногой по щиту, и тут же еще одна полоса света вонзилась в купейное пространство. Это была широкая горизонтальная полоса; она перерезала нож света, падавший сверху. После третьего удара щит с треском отлетел от вагона и остался где-то позади, а нам в оконницу засветило солнце, засветило так ярко, что все мы зажмурились, а Петр даже закрыл глаза рукой.

Для меня сочетание стука колес и прямого солнечного света показалось музыкой. Я играл с солнцем, не отворачиваясь и не закрывая глаз ладонью. Глаза были закрыты, но сила солнца проникала сквозь сомкнутые веки и рождала причудливые цветные пятна. И новый воздух, ворвавшийся в окно, вымел подчистую все купейные запахи, заменив их на свежий и влажный запах моря.

Когда через минут пять мы уже открытыми глазами посмотрели в окно, то увидели, что едем вдоль берега, вдоль Каспия, то немного поднимаясь над ним, то приближаясь почти к кромке воды. Красота увиденного затягивала наше молчание.

Окно оказалось не единственным нашим открытием в это утро. Под нижними полками уже в солнечном свете мы обнаружили коробку с посудой, ложками и вилками, примус и бутылку керосина, четыре старых верблюжьих одеяла с вытертыми восточными орнаментами. Уже позже я заметил, что в туалете, на стенке, одновременно являвшейся дверью в грузовую часть вагона, чьей-то рукой был приклеен портрет Пушкина, наверное вырезанный из старого «Огонька».

Было ясно, что мы были не первыми обитателями этого вагона, и мы сполна ощутили чувство благодарности перед нашими предшественниками. Все, что мы нашли в это утро, было тщательно почищено и уложено. Даже примус блестел медью так, словно им никогда не пользовались.

«Мы заплатили за вагон-люкс», — подумал я, вспомнив об отданных за замену вагона долларах. Теперь оказалось, что вагон того стоил.

Петр умело заправил примус керосином, накачал его и зажег.

— Ты извини меня за вчерашнее, — сказал он мне по-русски, и я понял, что он действительно чувствует себя виноватым. — Это все табак… Не тот табак…

— Цэ взагали нэ табак! — громче обычного произнесла Галя сердитым голосом.

— Ты наркотыкив накурывся!

Петр поискал глазами по купе. Я, поняв что он ищет, достал из-под стола кулек. Он зачерпнул ладонью «табака» и поднес ладонь к глазам.

— Тю! — только и сказал он, мотнув головой. Потом выставил ладонь в дырку окна, и «табак» унесло ветром.

— Отак бувае! — сказал он сам себе. Потом опять посмотрел на меня. — Все равно извини, Коля. Я уже там не помню, что говорил…

— Ничего, — я махнул рукой.

Галя уже пристроила на примус котелок с водой. Стоял он не очень твердо на плоской решетчатой подставке — хорошо, что посредине подставки было круглое отверстие — нижняя полусфера котелка на два-три сантиметра садилась в это отверстие, придавая конструкции относительную устойчивость.