Она в моем сердце - Татьяна Полякова

– Оно понятно… Ты на меня не сердись…

– За что? – не поняла я.

– Ну, я вчера про ухажеров-то брякнула… Нинка меня отругала, чего, мол, ты лезешь? Язык-то правда без костей… А ухажер твой ей знакомым показался. Так и сказала: где-то я его раньше видела…

– Кого? Нового жильца из докторского дома?

– Выходит, так… или нет? Чего-то и не поняла я… ладно, вернется из леса, спрошу. Может, вспомнила… Она ведь такая, будет голову ломать, хоть сутки напролет, но своего добьется. А Танька у нас в санаторий уехала. Утром ее встретила, идет на автобусную остановку с чемоданом. Сто лет никуда не ездила, и вдруг на тебе… Говорит, бесплатную путевку предложили, грех отказываться. И что интересно, врет что твой сивый мерин.

– В каком смысле? – не поняла я.

– Никто ей путевку не давал. Я как от нее про санаторий услышала, сразу бросилась звонить. Почему ей дали, а мне нет? Который год прошу… А мне в ответ: успокойтесь, никто ей ничего не давал. Вот скажи, что у людей за страсть врать почем зря?

– Странно, – задумалась я, не сразу сообразив, что произнесла это вслух. – Может, она не в санаторий уехала, а просто не хотела говорить куда?

– В санаторий. Она сказала, санаторий «Гудок», это в соседней области, возле Киреевска. Хороший санаторий. Я там лет пять назад была… Ну, так я и позвонила, узнать, там она или нет. Сказали, там. Теперь вот гадаю: Танька наврала и за свои деньги поехала или эта профурсетка из собеса меня обманула? Еще и Нинку где-то носит. Хотела ей рассказать… – Прасковья махнула рукой и направилась к своему дому.

Внезапный отъезд Татьяны наводил на размышления. Женщина много лет не покидала родного дома и вдруг отправилась в санаторий, стоило нам заинтересоваться ее племянником. Положим, о нашем интересе она ничего не знала… или знала? Но кто ей мог сообщить? Та же Прасковья… Запросто могла проболтаться, что я о племяннике расспрашивала. А врать зачем? Хотела соседку подразнить? Учитывая ее характер, отчего бы и нет? И профурсетка из собеса соврать могла, чтоб от Прасковьи отвязаться.

Вскоре соседка вновь появилась. Услышав дверной звонок, я пошла открывать и обнаружила на пороге Прасковью.

– Нинки-то все нет, – начала причитать она. – Уж давно ей пора вернуться. Может, пойдем поищем ее? Вдруг случилось чего? Я знаю, куда она обычно ходит…

– Хорошо, идемте, – кивнула я, заперла дверь, и мы вместе спустились с крыльца. Проходя мимо дома, где жила Нина, Прасковья сказала:

– Давай зайдем, вдруг вернулась.

Входная дверь заперта, звонили мы долго, но безрезультатно.

– Может, она в огороде? – предположила я.

– Звала я ее… – Прасковья все-таки направилась в огород, и я, конечно, тоже. – Нина! – крикнула она. – Ты здесь?

Нам никто не ответил.

– Да где ж ты, дура старая… Яна, – нахмурилась она, – а дверь-то открыта.

В самом деле, дверь дома, ведущая в огород, была распахнута настежь, дверной проем завешен тюлевой занавеской.

– Ах ты боже мой, – бормотала Прасковья. – Нина, где тебя носит…

Вот тогда я и обратила внимание на застекленную теплицу. Там были высажены помидоры, стояли сплошной зеленой стеной, но среди этой буйной зелени проглядывало что-то пестрое. Прасковья припустилась к теплице, шепча себе под нос:

– Батюшки…

Стеклянная дверь открыта, в теплице две грядки, пространство между ними присыпано песком, а грядки обложены камнем. Нина лежала между грядок, ладонь прижата к груди, точно в последний момент она схватилась за сердце. Голова как раз на поребрике, виском угодив на острый камень.

– Да что ж это… подруженька моя…

Крови я не видела, но одного взгляда на лицо Нины достаточно, чтобы понять: женщина мертва. Голова у меня закружилась то ли от нахлынувших чувств, то ли от духоты, что царила в теплице. Прасковья, опустившись на колени, попыталась подругу поднять.

– Ничего здесь не трогайте, – попросила я. – Я вызову «Скорую».

«Скорая» приехала через полчаса. За это время я успела позвонить Лебедеву и рассказать, что произошло. Так что вслед за «Скорой» прибыла полиция. Лебедев был с ними. Врач «Скорой», едва взглянув на Нину, махнул рукой. Прасковья рыдала, я пыталась ее успокоить, Лебедев топтался рядом.

– Ее убили? – спросила я Сергея, когда соседку врач отвел в сторону. Вопрос вызвал у него недоумение.

– Почему убили? Врач говорит, ей, должно быть, плохо стало… жара в теплице зашкаливает… Голова у бабки закружилась, вот и упала неудачно.

– Ее убили, – упрямо повторила я.

– Если так, мы об этом скоро узнаем, – нахмурился Лебедев, приглядываясь ко мне. – Яна, тебе надо прилечь, успокоиться… Сама подумай, зачем кому-то старуху убивать?

На этот вопрос я могла ответить. Вчера Нина пыталась вспомнить, где раньше видела моего ухажера. А я, как нарочно, похвалила ее исключительную память на лица. И вот сегодня она мертва. Жуткая картинка вырисовывалась. Я уже собралась рассказать о своих подозрениях, но вовремя прикусила язык: кого из двоих мужчин имела в виду Нина? Алекса? Тут волосы у меня буквально встали дыбом, и я едва не заголосила от ужаса. Вчера я сделала открытие, что в него влюбилась, а сегодня выясняется, будто он… Нет. Тогда кто? Лебедев? Кто-то из этих двоих убийца. А может, Лебедев прав и это несчастный случай? Наверное, ничего в жизни я не желала так страстно. Я не хочу подозревать Алекса и Лебедева подозревать не могу. Хотя есть повод подозревать обоих.

Буркнув «пока», я бросилась в дом. Встала под душ и стучала зубами под холодными струями воды минут пятнадцать. Растерлась полотенцем, выпила валерьянки и запретила себе думать об убийствах. Само собой, это не удалось.

Поселок гудел, обсуждая случившееся. Слово «убийство» никто и не думал произносить, но уверенность в правоте своей догадки у меня лишь крепла. Лебедеву я о ней ничего не сказала и Алексу решила не говорить. Но находиться с ним рядом становилось все затруднительнее, и я уехала к отцу, предпочтя эту ночь провести рядом с человеком, которому, безусловно, доверяла.

Из города я вернулась на следующий день, ближе к вечеру. Когда тормозила возле дома, позвонил Лебедев.

– Нет никаких оснований подозревать убийство, – сообщил он. – Несчастный случай… бабке семьдесят лет, а она в такую жару в грядках ковыряется…

Мне бы вздохнуть с облегчением, но подозрения, вопреки всякой логике, лишь увеличились.

Вечером появился Алекс. Судя по всему, происшествие его не особенно взволновало. Наблюдая за тем, как он сидит и пьет кофе, я очень сожалела, что не обладаю даром читать чужие мысли. И вместе с тем радовалась этому. А еще пыталась понять, что такого важного могла вспомнить Нина? Кого и когда она видела? Допустим, Лебедева. Он не раз приезжал к Виоле. Старался соседям на глаза не попадаться, и причину, которую он назвал, объясняя мне это, особо серьезной не назовешь, но следователю об их отношениях известно, и скрывать их сейчас нет никакого смысла. А если Нина видела его здесь в день убийства? Тогда он из свидетелей сразу превращается в подозреваемого. Но почему Нина раньше о нем не рассказала? А почему соседи вообще промолчали, что Виолу часто кто-то навещал?