Искатель, 1996 №6 - Виктор Алексеевич Пронин

— Так, — выдохнул Пафнутьев чуть слышно. — Дай этому Бевзлину трубку.

— Он и сам просит.

— Что там? — спросил Андрей, почувствовав напряжение в голосе Пафнутьева.

— Бевзлин у меня дома. Вошел, когда там никого не было. Вика вернулась, а он со своими костоломами шампанское пьет. Сейчас возьмет трубку. Со мной хочет поговорить, — все это Пафнутьев произнес странным мертвым голосом, даже не прикрывая трубку рукой. Бевзлин перешел границу и теперь не было ничего, что могло бы остановить Пафнутьева, образумить, заставить подумать о последствиях. Теперь последствия не имели для него ровно никакого значения.

— Алло! — раздался в трубке молодой, оживленный голос Бевзлина. — Павел Николаевич?

— Да, это я, — односложно ответил Пафнутьев, не в силах произнести еще хотя бы несколько слов.

— Рад вас слышать! Давно жду вашего звонка… А вы все не звоните и не звоните… Я начал беспокоиться. Думаю, уж не случилось ли чего…

— Ничего не случилось, — ответил Пафнутьев, дыша широко открытым ртом и пытаясь как-то совладать с собой.

— Как я рад! Я действительно счастлив тому, что с вами ничего не случилось! — Бевзлин весело рассмеялся. — Мне бы хотелось лично участвовать во всем, что с вами происходит, Павел Николаевич! Я даже испугался, неужели, думаю, меня опередили! Представляете мой ужас?

— Ужас впереди, — без выражения произнес Пафнутьев.

— Да! — обрадовался Бевзлин. — Конечно! Хорошо, что вы это понимаете!

— Что вам нужно в моем доме?

— Решил встретиться… А тут ваша жена… Знаете, я был приятно удивлен… Совершенно очаровательная женщина! Причем, в моем вкусе! Знаете, таких называют женщина-подросток… Есть в них и некоторая неловкость, и непосредственность, мальчишеская порывистость… Да и фигура подростковая — узкие бедра, высокая шея, маленькая грудь…

— Вы напрасно это сделали, Анатолий Матвеевич.

— О, Павел Николаевич! Если бы вы только знали, как много в жизни я делаю ошибок! В некоторых даже раскаиваюсь, их немного, но бывают. Такие ошибки вызывают в моей душе чувство горечи и скорби.

— Вы напрасно это сделали, — повторил Пафнутьев без выражения. Не смог он сейчас придать своему голосу ни гнева, ни раздражения, ни злости. На все это у него не было сил.

— Да ладно вам, Павел Николаевич! Напрасно, напрасно… Мы вот тут познакомились с вашей женой, Вика согласилась даже позвонить. Она у вас просто очаровашка. Я предложил ей поехать с нами, обещала подумать… Надеюсь, подумает-подумает и согласится. А, Вика? Мы хорошие ребята и не сделаем тебе больно. Мы сделаем тебе хорошо и приятно. Ну? Согласна? Вот и отлично.

Пафнутьев слушал, не перебивая, и спадали, спадали с его души последние оковы. В эти мгновения он был даже благодарен Бевзлину за те слова, которые тот произносил в трубку. Пафнутьев не перебивал его, кивал головой и, будь сейчас в кабинете посветлее, Андрей мог бы даже заметить на его лице улыбку. Но вряд ли он захотел бы, чтобы Пафнутьев вот так посмотрел на него. Наверное, и Пафнутьев содрогнулся бы, увидев в зеркале гримасу, которую лишь с большой натяжкой можно было назвать улыбкой.

— Знаете, Анатолий Матвеевич… Хотел у вас спросить… Как вы объясните тот факт, что отпечатки пальцев на тисках, которыми были раздавлена голова Самохина, и отпечатки пальцев на фотографиях, которыми вы любовались недавно в моем кабинете… Да, они совпали. Может быть, вы не поверите, но точно такие же отпечатки пальцев мы обнаружили в квартире старика Чувьюрова. Вам это не кажется странным?

— Ай-яй-яй! Павел Николаевич… И это все, что вы можете мне сказать? Мне ответить или вы сами извинитесь и отзовете свои слова?

— Ответьте, пожалуйста, если это не затруднит.

— Вика, дорогая, свари еще кофе… У тебя это получается неплохо. Ладно? Умница… Дай я тебя поцелую! — Все это Бевзлин проговорил в прекрасном актерском исполнении, и, если бы Пафнутьев услышал эти слова в другом месте, в другой обстановке, он легко принял бы их за искренние и непосредственные. — Так вот, отпечатки на фотографиях… Признаю, я в самом деле держал их в руках, когда заглянул на минутку к вам в прокуратуру. Вы мне их показали, поделились поисками и находками… Я благодарен вам за доверие. Тиски? Но, надеюсь, вы знаете, что я являюсь спонсором в роддоме… Представляете. Павел Николаевич, до чего дошла Россия… Бабам рожать негде. На соломе и то чище, безопаснее, нежели в той конюшне, которую называют родильным домом!

— Может быть, потому им негде рожать, что появились состоятельные граждане, которым срочно понадобились виллы в Испании?

— О, вы знаете о моих недавних приобретениях? Весьма рад, весьма польщен. Так вот, о тисках… Помнится, как-то меня провели по всем подсобным помещениям роддома, заглянули мы и к сантехнику. Мастерская мне понравилась, правда, запасных частей там совершенно не было, пришлось помочь, подбросили ему запчасти. И в роддоме появилась горячая вода. Вполне возможно, что я коснулся и тех злополучных тисков. Не знаю, не помню… Но возможно.

— Этими тисками была раздавлена голова Самохина.

— Какой ужас! Не говорите мне больше о таких вещах, Павел Николаевич!

— А квартира Чувьюрова?

— Моему другу, Шанцеву, владельцу фирмы «Фокус», в этом доме принадлежит несколько квартир… Как-то он пригласил меня посмотреть их… Вполне возможно, что мы были и в квартире человека, которого вы называете… Я не помню его фамилии.

— Придется вспомнить, — ответил Пафнутьев, горько сознавая, что не удалось ему прижать Бевзлина к стене, что он, Пафнутьев, выглядит сейчас жалко и беспомощно.

— Не старайтесь, Павел Николаевич, не тужьтесь… Что бы вы там ни придумали, как бы ни ловчили, поверят мне. Не сомневайтесь в этом — мне поверят, а не вашим вонючим бумажкам.

— Вонючим? — смог, наконец, усмехнуться Пафнутьев. — Воняет последнее время совсем не от меня.

— Не надо так, Павел Николаевич, — голос Бевзлина мгновенно изменился. — Не заставляйте меня поступать плохо по отношению к близким вам людям. Вы должны извиниться за свой хамский намек. Извинитесь, Павел Николаевич… Прошу вас.

— Да, действительно, я сказал, не подумав, какую-то глупость… — произнес Пафнутьев легко и даже охотно, чем озадачил Бевзлина. — Извините меня, ради Бога, дорогой Анатолий Матвеевич. Я готов поклясться чем угодно, что больше никогда не позволю себе чего-либо подобного! Еще раз прошу меня простить и постараться забыть об этом досадном недоразумении. Простите, Анатолий Матвеевич!

Извинение было столь охотным, многословным, самоуничижительным, что Бевзлин не сразу смог понять, что же произошло. Но его просьба была выполнена, и ему ничего не оставалось, как принять извинение.

— Не надо так унижаться, Павел Николаевич. Мне достаточно было и двух слов. Унижения впереди, как вы понимаете. Я