Арена мрака - Марио Пьюзо

Моска поднял стаканы, Лео и Гелла подняли бутылки кока-колы. Эдди уже приложился к своему виски.

– За наш новый дом! – провозгласила Гелла.

Все выпили. Эдди Кэссин смотрел, как Гелла, медленно выпив кока-колу, пошла к большому чемодану, открыла его и стала выкладывать вещи в ящики массивного комода из красного дерева.

Много раз Эдди случалось в отсутствие Моски оставаться с Геллой в комнате вдвоем, но он никогда не пытался к ней подъезжать с ухаживаниями. Он стал размышлять почему. Отчасти, наверное, из-за того, что она ни разу не дала ему для этого повода: никогда не подходила к нему слишком близко, никогда не выказывала ему благорасположения ни жестом, ни словом, не кокетничала, а держалась с ним очень естественно и не провоцировала на флирт. Отчасти еще из-за того, что он сам побаивался Моску, и, начав анализировать свой страх, понял, что этот страх проистекал из ясного осознания того, что Моска ни в грош не ставит никого, и, кроме того, Эдди помнил все те байки, что рассказывали о Моске в их подразделении: как он подрался с сержантом, за что его и перевели из аппарата военной администрации и из-за чего он чудом избежал военного трибунала.

Сержанта он избил так, что того пришлось отправить в госпиталь в Штаты. Но вообще-то это странная история, сильно преувеличенная и питавшаяся в основном слухами. А в общем, все дело было просто в равнодушии Моски к людям, в его полнейшей индифферентности, столь же непробиваемой, сколь и пугающей. «Все его знакомые, – думал Эдди, – я, Лео, Вольф, Гордон – считают себя его друзьями. Но, если всех нас завтра убьют, он даже не почешется».

– Коляска! – вдруг вскрикнула Гелла. – Куда вы дели коляску?

Все засмеялись. Лео хлопнул себя по лбу и сказал по-немецки:

– О господи, я забыл ее на улице.

Но Моска сказал поспешно:

– Да нет же, Гелла, она в маленькой комнатке, в кухне.

А Эдди Кэссин подумал: ну вот, ему даже невмоготу видеть, как она волнуется из-за шутки.

Гелла вышла в соседнюю комнату. Лео допил кока-колу.

– На той неделе я еду в Нюрнберг, – сказал он. – Меня просят дать свидетельские показания против тех, кто служил в охране и в администрации Бухенвальда. Сначала я отказался, но потом мне сказали, что среди обвиняемых есть один врач.

Это тот самый, который все повторял нам: «Я здесь не для того, чтобы лечить ваши недуги. Я здесь даже не для того, чтобы помочь вам выжить. Моя обязанность – следить, чтобы вы каждый день выходили на работу». Против этой сволочи я дам показания.

Моска наполнил стаканы виски и дал Лео очередную бутылку кока-колы.

– На твоем месте я бы убил всех этих сволочей.

Лео пожал плечами:

– Не знаю. У меня к ним только презрение, а ненависти уже нет. Сам не пойму почему. Мне хочется, чтобы все это поскорее закончилось. – И стал пить из горлышка.

– Нам будет тебя не хватать в общежитии, Уолтер, – сказал Эдди. – Ну и как думаешь, понравится тебе фрицевский образ жизни?

Моска покачал головой:

– Да какая разница? – Он подлил Эдди в стакан и добавил:

– Это последняя, Эдди. Не хочу, чтобы ты перепугал мою новую хозяйку. Больше ни капли.

– Я исправился, – сказал Эдди. – Из Англии приезжает моя жена с ребенком. – Он окинул всех лукаво-важным взглядом. – Ко мне спешит моя семья!

Моска покачал головой:

– Бедная леди! Я-то думал, она тебя бросила, пока ты был в армии. Что же будут без тебя делать все твои бабенки?

– Переживут! – ответил Эдди. – О них не беспокойся, они переживут! – Вдруг он разозлился без всякой видимой причины:

– Шли бы они куда подальше! – Взял пиджак и ушел.

Эдди Кэссин неторопливо шел по Курфюрстеналлее. Приятно было теплым весенним днем пройтись по этой извилистой, обсаженной с обеих сторон деревьями улице.

Он решил принять душ в общежитии и отправиться в «Ратскеллар». Прежде чем свернуть на Метцерштрассе, он в последний раз бросил взгляд на Курфюрстеналлее, и ему в глаза бросилось цветное пятно вдали. Он присмотрелся и понял, что это симпатичная девушка. Она стояла на противоположной стороне под широким развесистым деревом, а вокруг нее танцевали четверо ребятишек. Даже на значительном расстоянии он смог рассмотреть, какое у нее тонкое, светящееся чистотой юности лицо. Он смотрел, а она подняла голову к желтому пожару дневного солнца и, отвернувшись от детей, взглянула прямо на Эдди.

Ее лицо осветилось лучезарной улыбкой. Улыбкой невинности и инстинктивной уверенности в своей не пробудившейся еще сексуальности. Это была всегда возбуждавшая его улыбка юности, подумал Эдди, улыбка, которая всегда появляется на лицах молодых девушек, когда им льстишь, и вместе с тем это всегда невинная и чуть недоверчивая улыбка, когда они не могут понять, какой же такой внутренней силой они обладают, и оттого возбуждаются сами. Для Эдди Кэссина такая улыбка была признаком девственности, непорочности ума и тела, но прежде всего – непорочности мыслей, с которой ему уже не раз приходилось раньше сталкиваться и которую он сам же и осквернял, причем сам процесс ухаживания был для него куда приятнее, чем обладание.

И вот теперь, глядя на другую сторону улицы, он ощутил какую-то светлую печаль и удивление от того, что эта девушка в белой блузке смогла его так глубоко тронуть. Поколебавшись, он решил к ней подойти, но он был небрит, грязен и чувствовал сильный запах собственного пота. «Черт, да не могу же я их всех поиметь», – подумал он, зная, что издали, даже в ярких лучах солнца, она только и могла рассмотреть изящный овал его лица, а не тонкие морщинки, которые показались бы ей знаком старости, увядания.

Она снова повернулась к детям, и это легкое, воздушное движение головы и тела, и сама сценка, представшая его глазам, когда девушка и дети сели на зеленый ковер травы, буквально обожгла его сердце. Под темно-зеленой шапкой дерева молоденькая девушка в белой блузке, закатанные почти до локтя рукава, два холмика ее грудей, золотая россыпь волос – этого он не мог больше вынести и быстро зашагал по Метцерштрассе к общежитию.

Эдди принял душ, побрился и, хотя уже опаздывал, все равно не пожалел времени на то, чтобы обильно присыпать розовым тальком все тело, шею и лицо. Он тщательно причесался, в очередной раз посетовав про себя на седину в висках, и надел офицерский мундир защитного цвета с нашивками, указывающими на его гражданскую должность, – зная, что в таком виде он будет выглядеть значительно моложе, чем в обычном штатском костюме.

В дверь постучали, и вошла фрау Майер. В банном халате. Это был ее старый трюк. Когда она знала, что Эдди принимает душ или ванну, она тоже принимала душ и, источая сладчайший аромат, входила к нему. Обычно это оказывало свое воздействие.

– У тебя не найдется сигаретки, Эдди? – спросила она, села на кровать и скрестила ноги. Эдди, зашнуровывая ботинки, кивнул головой в сторону стола. Она взяла сигарету из пачки, закурила и снова села на кровать.