Арена мрака - Марио Пьюзо

– Вряд ли «обратить в свою веру» в данном случае удачное выражение.

Все молчали.

– Когда ты собираешься вернуться? – спросил Моска у Лео.

Лео усмехнулся:

– Не беспокойся, я не опоздаю.

– Куда? – удивилась Энн Миддлтон.

– Я собираюсь стать крестным отцом, – сказал Лео. – У меня и подарок уже есть.

– Как жаль, что я не увижу новорожденного! – сказала Энн. – И очень жаль, что Гелла не смогла прийти сегодня. Надеюсь, она не очень плохо себя чувствует?

– Не очень, – ответил Моска. – Она просто сегодня много ходила. Хотела прийти, но я отсоветовал ей выходить из дому.

– Да ладно уж, кто мы такие, в конце концов! – сказала Энн шутливо, но в ее голосе послышался упрек. Эдди Кэссин, безмолвно сидевший до сих пор в кресле в углу, открыл глаза. Он дремал. Он терпеть не мог ходить в гости к семейным парам. Видя чужих жен дома, в присутствии мужей, он их чуть ли не ненавидел, а Энн Миддлтон ему совсем не нравилась. Она всегда держалась независимо, обладала вздорным нравом и к нему относилась с насмешливым высокомерием.

Моска ухмыльнулся.

– Ты же знаешь, что я прав.

– Просто ее раздражает, что тебе наплевать на других, – сказал Гордон. – Хотел бы и я быть похожим на тебя – иногда.

Моска сказал:

– Гордон, может быть, сейчас неподходящий момент, но все же я рискну. Все на базе знают, что тебя отправляют домой, потому что ты состоишь в компартии. Я не силен в политике. Я пошел в армию еще совсем сопляком. И, наверное, в чем-то я до сих пор сопляк. Но я тебя уважаю, потому что у тебя и котелок варит, и ты не робкого десятка. Ты прекрасно понимаешь, как в этом мире все прогнило. Но, по-моему, ты не прав, потому что я не желаю верить никому, кто пытается заставить меня делать то, что хочет он, – неважно что.

Я включаю сюда и армию Соединенных Штатов, и коммунистическую партию, и Россию, и нашего хренова полковника, и так далее. – Он обернулся к Эдди Кэссину. – Ты можешь сказать, что я такое несу?

Эдди ответил сухо:

– Что ты его любишь, невзирая даже на то, что не пустил к нему Геллу.

Все захохотали.

Только Гордон не засмеялся. Его длинное лицо янки осталось бесстрастным, и он сказал Моске:

– Уж коли ты все это сказал, то я, пожалуй, тоже скажу тебе то, что уже давно собираюсь сказать, Уолтер. – Он помолчал, сцепив свои длинные костлявые пальцы. – Я знаю, что ты обо мне думаешь и что ты чувствуешь. И, возможно, ты тут ничего не можешь поделать. Ты вот говоришь, что я не прав, но у меня есть убеждения, которым я буду верен, что бы ни случилось. Я верю в человечество, верю, что жизнь на земле может быть прекрасной. И я верю, что этого можно достичь усилиями коммунистов. А ты строишь свой мир, только полагаясь на нескольких людей, которые тебе дороги. Поверь мне, это ущербный путь в жизни.

– Да? И почему же? – Моска склонил голову, и когда он снова посмотрел на Гордона, у него на лице выступили темно-красные пятна гнева.

– Потому что и ты, и эти люди находитесь во власти сил, о которых ты просто не хочешь задуматься. Ты несвободен, когда пытаешься сражаться, оставаясь на своем уровне, в своем узком кругу, на маленькой арене своей судьбы. И, когда ты сражаешься на этой арене, ты только навлекаешь ужасную опасность на людей, которые тебе дороги.

Моска ответил:

– Раз уж ты заговорил о силах, которые подчинили мою жизнь… Господи, неужели ты думаешь, я что-то об этом знаю? Я знаю, что ничего нельзя сделать. Но никому не дано мной манипулировать, никто не заставит меня поверить сегодня в одно, а завтра вдруг ни с того ни с сего поверить в прямо противоположное. И мне наплевать, правильно это или нет. Каждый день я слышу от фрицев, которые работают у нас на базе, или в офицерском общежитии, или в «Ратскелларе», что они только и ждут момента, когда смогут вместе в одних рядах идти воевать с русскими, и они ждут, что после этих слов я им сразу же отвалю сигарет.

А с той стороны, думаю, происходит все то же самое. Знаешь, чему я рад? – Он перегнулся через стол и обратил к Гордону свое раскрасневшееся от возбуждения и выпитого лицо. – Что теперь-то уж есть шанс, что все это взлетит на воздух. Все взлетят на воздух к едреной матери:

– Эй! Эй! – воскликнула Энн Миддлтон, захлопав в ладоши.

Эдди Кэссин засмеялся и вскричал:

– Черт побери, вот это речь!

Лео, казалось, был потрясен услышанным.

Моска расхохотался и сказал Гордону:

– Смотри, что ты заставил меня тут наговорить!

Гордон тоже улыбался, думая о том, что он, как всегда, забыл, насколько молод и горяч Моска и неожиданно в порыве юношеской незрелой откровенности с него слетает вся его невозмутимость.

И, пытаясь разрядить обстановку, он спросил:

– А как же Гелла и ребенок?

Моска не ответил. Энн встала, чтобы наполнить их стаканы, а Лео сказал:

– Да он только так говорит, а думает совсем иначе.

А Моска, словно не услышав этих слов, сказал Гордону:

– За них я отвечаю.

И один только Эдди Кэссин понял, что для Моски эти слова были как символ веры, которому он был готов следовать всю жизнь. А Моска улыбнулся, обведя всех взглядом, и повторил на сей раз шутливо:

– За них отвечаю я. – Он покачал головой. – Что может быть лучше?

– А почему ты с этим не согласен? – спросила Энн у Лео.

– Не знаю, – ответил Лео. – Я попал в Бухенвальд совсем молодым. Я встретил там отца, и мы довольно долгое время были вместе. Люди ведь разные. Да и Уолтер меняется. Я вот видел не раз, как он раскланивается – в буквальном смысле раскланивается при встрече со своими соседями-немцами.

Все засмеялись, а Моска раздраженно возразил:

– А я вот понять не могу, как это можно восемь лет просидеть в концлагере и быть таким, как ты, Лео. Да на твоем месте, если бы фриц на меня хотя бы косо посмотрел, я бы его мигом в больницу отправил. И, если бы мне хоть что-то сказали, что мне не по нраву, я бы им яйца отбил.

– Я попросила бы! – воскликнула Энн с притворным ужасом.

– Я этого не могу в тебе понять! – закончил Моска и усмехнулся, взглянув на Энн. Она-то использовала куда более крепкие выражения, торгуясь с «жучками» с черного рынка, которые ее обманывали.

Лео медленно сказал:

– Ты забываешь, что во мне течет немецкая кровь. И то, что делали немцы, они делали вовсе не потому, что они немцы, а потому, что они люди.

Это мне сказал отец. И, кроме того, сейчас у меня все хорошо, у меня новая жизнь, и я бы ее себе отравлял, если бы был жесток с другими.

– Ты прав, Лео, – подхватил Гордон. – Нам не нужны эмоциональные срывы, нам нужно во всем разобраться с точки зрения здравого смысла.