Дом с химерами - Инна Бачинская

– Интересуешься как философ? – хмыкнул режиссер.

– Как агностик. Кто первый?

Актеры переглянулись.

– Я! – Ляля Бо подняла руку. – Я жила здесь четыре месяца, тут еще были трое детей с первого курса музучилища – Аркаша с трубой, Маринка с флейтой и Наташа со скрипкой. Их не хотели брать на квартиру. И Жабик… Петя Зосимов. – Она кивнула на Жабика. – Потом они переехали, а мы с Жабиком остались. Я ничего такого не видела, но были шаги на потолке.

– На потолке?

– В смысле, наверху. Как бы на чердаке.

– Чего же ты не сказала? – спросил Жабик.

– Чего говорить-то? Что кто-то лазит по чердаку? Даже не смешно. Дверь была закрыта, чужих не было. Я даже подумала, что это Жабик прикалывается, выскочила однажды, а он поднимается по лестнице снизу… На бровях, чуть живой, а я только что слышала шаги.

– Ладно врать! – обиделся Жабик. – Нормальный я поднимался. Это ты выскочила, как… не знаю что. Призрак оперы! Я чуть со ступенек не загремел!

– И все? – спросил Федор.

– Стонал кто-то несколько раз. Прямо сердце останавливалось. Я с головой накроюсь, уши зажму… Свет оставляла. А днем думаю – что за фигня! Дом старый, щели везде, дерево скрипит… А потом съехала и почувствовала такое облегчение – не передать. Это чьи-то души там…

– Ты бы меньше про аномальные явления смотрела, – посоветовал Арик.

– Ага, поживи тут! Сам аномальным станешь.

– Петя?

– Ну… я видел, – сказал Жабик, покосившись на режиссера. – Да. Видел. Но мне никто не верит. Виталя говорит, галюники с перепою. Но, во-первых, я пока добрался из города, проветрился, а во-вторых, он был!

– Кто?

– Висельник! Висел на двери в зал… Я чуть дуба не врезал! Висит, покачивается. А когда приехали менты, его уже не было. Растаял.

– Растаял… – проворчал режиссер. – Слез и ушел.

– Ясно, – сказал Федор. – Глеб?

– Не знаю. Не уверен.

– Давай, Глебыч! – подбодрил его Жабик. – Я тебе верю! Это такой дом… Глыба, а не дом! И могилы в саду. Дом-личность!

– Тут какая-то чехарда с дверями – то они закрыты, то открыты, то сквозняк их захлопывает, – начал Глеб. – И не открываются. А через минуту снова открыты.

Прозвучало это как-то несерьезно, словно бабки сидели у подъезда и пугали друг дружку нестрашными россказнями.

– И все? – спросил Федор.

– Нет. Еще был голос… Но ты же сам понимаешь, это нелепость! – Было видно, как ему неловко.

– Голос? Что он сказал?

Глеб вытащил из кармана мятый листок, с которым не расставался. Протянул Федору. Тот взял. Прочитал раз, другой.

– Это было сколько раз?

– Два.

– Одно и то же?

– Да. Только во второй раз он спросил, живой ли я.

– И что ты сказал? – спросил Арик.

Жабик фыркнул.

– Сказал, что живой. И тоже спросил, живой ли он. Он не ответил.

– Что скажешь, Федя? – спросил Вербицкий? – Каков вердикт? Ты у нас человек ученый.

– Трудно сказать. Слишком неопределенно – стоны, двери, шаги…

– А висельник? – напомнил Жабик.

– Слишком субъективно… Принимая во внимание состояние реципиента.

– И я о том же! – подхватил режиссер.

– А голос?

– А вот голос – это интересно.

– Крутая белочка!

– Не похоже.

– А на что похоже?

Федор помолчал, потом сказал:

– Кому-нибудь из вас знаком термин «Китайская комната»?

Актеры переглянулись…