Фокиниада - Ольга Степнова

– Хочешь, я же вижу! – Алекс легко соскользнул с высокого стула. – Пойду на балкон, подышу свежим воздухом.

Он вышел из кухни, бесконечно унизив Севку своим благородством и грациозной красотой.

– Не надо было тебе приезжать, – всхлипнула Шурка, пальцем промокнув свои в кои-то веки, подкрашенные ресницы.

– Где ты его подцепила?

– На работе. Он недавно устроился работать инструктором в нашу автошколу.

– Твою мать! – спрыгнул Севка с этого чёртового барного стула, рассчитанного на таких высоченных красавцев как Алекс. – Мать твою, Шуба! Разве ты не видишь, что это альфонс?! Разве не понимаешь, что ему нужен твой пентхауз и твои деньги, а не ты?!

– Ну и пусть, – вздохнула Шурка, так толком и не всплакнув. – Что же теперь и замужем не побывать? Пусть живёт в моей квартире, ездит на моей машине и пользуется моими деньгами. Зато мне приятно пройтись с ним по улице!

– Что ещё тебе с ним приятно? – заорал Севка.

– Всё! – выкрикнула в ответ Шуба. – Мне всё с ним приятно! И я стану его женой!

– Так… – Севка яростно пнул барный стул и побежал на балкон.

Алекс стоял возле перил и романтично смотрел на звёзды.

– Что ты в ней нашёл? – пихнул его Севка в грудь. – Она же… страшная!

– Козёл ты, – поймал его за руку Алекс. – Александра – красавица.

– Скажи, тебе нужны её деньги? – Севка с трудом вырвал руку.

– Я докажу, что это не так, – спокойно ответил жених.

Его выдержка и самообладание так взбесили Фокина, что он не выдержал и вмазал ему под дых. Пресс оказался железным, Алекс только тихонько крякнул, но устоял.

– На твоём месте я бы тоже меня ударил, – невозмутимо сказал он. – Но если ты хочешь приходить в этот дом, мы должны подружиться.

– Я никогда не стану прошлым для Шубы, слышишь?! – сквозь зубы процедил Севка. – Ни-ког-да!

В кармане завибрировал мобильный и, чтобы показать, что он тоже спокоен, Севка ответил на звонок подчёркнуто вежливо:

– Я вас слушаю.

Адвокат Женя Данилов взволнованно что-то сказал и потом повторил это три раза, чтобы до Фокина дошёл смысл сказанного.

– Что?! Что происходит?! – На балкон прибежала Шуба и начала трясти за плечо побелевшего Севку. – Почему ты молчишь?!

– Папаня в изоляторе повесился, – тихо ответил Фокин.

* * *

– Да в морге ваш Фокин! В морге! – твердил дежурный мент с погонами младшего лейтенанта, но ни потрясти его за грудки, ни дать в морду, не было никакой возможности, потому что это было здание РОВД, да и сил никаких не осталось.

Васька Лаврухин, примчавшийся через десять минут после того, как ему позвонила Шуба, заорал на младшего лейтенанта:

– Я же говорю тебе, Панков, есть сведения, что Фокина откачали и увезли в лазарет!

– Так и валите в лазарет, что вы ко мне привязались? – оскорбился Панков. – А я говорю, что бомж этот кладбищенский – в морге!

Лаврухин схватил за руку Шубу, и потащил её к машине.

Севка пошёл за ними.

Через десять минут они сидели в приёмном покое больницы.

– Да, привезли Фокина, жив ваш папаша, – кивнул дежурный врач. – В реанимации он лежит. Плохой совсем.

– Попрощаться пустите? – спросил будто бы не сам Севка, а кто-то за него озвучил его мысли. Он вообще будто видел себя со стороны – маленького, щуплого, всклоченного, несчастного и потерянного…

Кажется, когда умирают, видят себя со стороны.

– Не положено свиданий, – вздохнул врач, но, подумав, добавил: – Хотя… уж больно тяжёлый больной, давайте попробуем договориться.

Лаврухин с дежурным врачом куда-то ушли.

Шуба села рядом с Севкой на пластиковую скамеечку и, обняв его за плечи, прижалась к нему.

– Ну живой же! – зашептала она. – Пусть в реанимации, но живой! Твой папаня сильный, он выкарабкается!

– Не мог он в петлю полезть, – давясь слезами, пробормотал Севка. – Не мог! Ты папаню не знаешь, он любит жизнь в любых её проявлениях, даже тюремных.

Они помолчали немного, Севка чувствовал, как бьётся Шуркино сердце – взволнованно и учащённо.

– Хочешь, я не буду выходить замуж за Алекса? – вдруг спросила она.

– Не хочу. Не сидеть же тебе из-за меня всю жизнь бобылихой.

Сердце у Шубы дало сбой и заскакало галопом. Наверное, она ждала другого ответа, но Севка не мог его дать.

– Пошли! – крикнул из мерцающего дневными лампами коридора Лаврухин. – У нас есть несколько минут на свидание Генрихом!

В сестринской всем выдали белые халаты, бахилы и какие-то дурацкие маски. Словно стая инопланетян они ввалились в палату реанимации.

Папаня с синюшным лицом и багровой полосой на шее лежал под белой простынёй. Какой-то шумный агрегат через прозрачную маску качал воздух в папанины лёгкие, отчего грудь у Генриха то вздыбливалась, то опадала.

– Папаня! – бросившись к нему, Севка упал возле кровати на колени. – Папаня, вернись! Я тебя люблю больше всех на свете! У меня кроме тебя никого нет!

Шуба с Лаврухиным, не найдя стульев, уселись на подоконник.

Папаня вдруг открыл глаза и сорвал с себя аппарат искусственной вентиляции лёгких.

– Севун, дай водяры, день торговли надо отметить! – прохрипел он.

– Не положено, – всхлипнул Севка. – Ты сам дышать можешь?

– Если не дашь, сдохну немедленно, – пригрозил Генрих Генрихович. – Я уже почти месяц в общественной жизни никак не участвую!

Шуба порылась в сумочке, отыскала туалетную воду с пульверизатором и подошла к Фокину-старшему.

– Рот откройте, – распорядилась она, наклоняясь над кроватью.

Папаня широко распахнул пасть, показав вполне приличные зубы и опухшую глотку. Шурка несколько раз прыснула туда туалетной водой.

– Отсутствие алкоголя для постоянно пьющего человека – большой стресс, – пояснила она. – Он не столько от повешания умирал, сколько от отсутствия водки.

– Другое дело! – обрадовался Генрих. – Теперь можно жить дальше!

– Скажи, что ты не сам повесился! – взмолился Севка, хватая его за руку.

– Сам. Штаны снял и на них повесился. Тошно стало! Не вынес информационной блокады. Скажи, Севун, Египет открыл границу с Сектором Газа? – Генрих опять открыл рот, и Шуба снова брызнула туда туалетной водой.

– Генрих Генрихович, на вашем месте я бы признался, что вам помогли повеситься, – сурово сказал Лаврухин. – У вас же на руках синяки!

– Кто помог-то? Дохляк, которого мне вчера в камеру подсадили?! Да я его сам десять раз повешу! А синяки – это трупные пятна, – хмыкнул папаня.