Отпущение грехов - Марина Серова

– Вот и я, Коля, – устало проговорила я и прислонилась к стене. – Ну что… как твои дела?

Возможно, в моих словах и в моем лице ему почудилась тяжелая, презрительная, смертоносная ирония, за которой уже ничего не остается – ни дружбы, ни расположения, ни даже презрения, ни самой памяти о человеке по имени Николай Докукин. Потому что он смертельно побледнел и буквально осел на пол. Никто не стал его поднимать.

– Ты все не так поняла, – пробормотал он. – Все не так…

– Хватит болтать, – грубо оборвал его белобрысый. – Вы закончили работу?

– Да… почти.

– А Сергей Сергеевич? – спросил Ольховик. – Я же вызвал и его.

– Он наблюдает за процессом… ему нельзя отлучаться.

– Значит, ты тоже с ними в деле? – спросила я. – А я еще, как дура, поверила тебе. Рассекала тут за тобой по всему городу, Курилова впутала. Хотя, быть может, тебя просто использовали, а ты сам ничего не знал. Но это не оправдывает тебя. Нет ничего страшнее и непростительнее глупости.

– Как говорил, если не ошибаюсь, Талейран, – важно заявил белобрысый, вертя в пальцах очки, – из всех сокровищ мира нет ничего дороже человеческой глупости, и все потому, что время от времени за нее приходится слишком дорого платить.

Докукин поднял на него затравленный взгляд и вдруг бросился на Ивана прямо с пола – коротким, неуловимо быстрым, упругим прыжком, словно разжатая пружина. Я открыла в изумлении рот: никогда бы не заподозрила в хлипком и тщедушном Коле такой быстроты и звериной стремительности.

Впрочем, не такой уж он, наверно, хлипкий, если успешно занимался легкой атлетикой и даже побеждал на соревнованиях: там слабых на излом не держат.

Белобрысый повалился на пол, отчаянно вскинув ноги и пытаясь оттолкнуть ими Докукина. Коля ударил его по голове, и лицо белобрысого тотчас залила кровь. Приведший меня амбал вскинул автомат, навел его на Докукина, Ольховик рванулся с места, раздирая рот в бешеном крике, но я опередила его – с силой ударила по дулу рукой, сухо затрещала автоматная очередь, и пули ушли в пол…

…А потом я, не мудрствуя лукаво, пнула амбала прямо между ног и, когда он согнулся, ударила сверху вниз сомкнутыми руками, вложив в удар весь свой вес.

Тот рухнул как подкошенный.

Я попыталась было вытащить из-под него автомат, мне это почти удалось, но тут откуда-то сверху метнулись встревоженные голоса, и в помещение ворвались еще несколько рослых парней. Я отскочила к стене, отпустив ремень автомата, и оказалась под прицелом не менее чем пяти стволов. Докукина несколько раз пнули ногами и, грубо встряхнув, поставили на ноги.

С пола поднимался помятый Ваня с разбитой мордой.

Он подошел к Коле, прошелестел сдавленное ругательство и с размаху ударил того по лицу так, что Николай Николаевич отлетел метра на два, но на пол не упал, а рухнул на мощные руки ольховиковских бандитов.

– Не сметь! – заревел Ольха и, подскочив к белобрысому, с силой пнул его прямо под зад. – Не смей, сука, его трогать! – рявкнул он на Ивана и, повернувшись к парням, державшим Докукина, приказал: – Отведите его обратно в лабораторию!

Те рванулись было к Ване, но Ольховик, вне себя от ярости топнув ногой, заорал:

– Да не Ваньку, а Докукина, тупые идиоты!

– А что я такого сделал? – наершившись, спросил Ваня, потирая ушибленный зад.

– Много воли взял – решать за меня, молокосос, – прошипел Леонид. – Да вообще никогда не смей прикасаться к Докукину и пальцем: вся твоя персона не стоит и одной извилины его мозга!

Вот это новость, подумала я. Сколько свежей информации можно получить перед смертью. Надо же, Докукин оказывается просто кладезем интеллекта, если исходить из слов Леонида Борисовича. А я только что сказала этому человеку, что, дескать, нет ничего страшнее и непростительнее глупости.

Тем временем Ольховик окинул взглядом вырубленного мною парня, откинул в угол выроненный тем автомат, который мне так и не удалось заполучить, и подошел ко мне.

Его холодные глаза обшарили меня с ног до головы. Моя словно бы свинцом налитая голова показалась пугающе легкой, наполненной какой-то слепой дурманящей мутью, когда он произнес: