Месть кованых фламинго - Донна Эндрюс

Я надеялась, что очередной выстрел раздастся чуть погодя, но на всякий случай отпрыгнула подальше. И только потом поняла, что возле пушки никого нет.

Странно. Они же только что палили. Утром, перед уходом в павильон, я наблюдала, как расчет артиллеристов суетится возле орудия, в то время как офицер подает команды — громко, чтобы слышала публика. Там было не меньше восьми человек — и это только половина от того числа, которое требовалось для той же самой операции в старину. Кроме того, процесс состоял примерно из тридцати стадий, треть которых заключалась в чистке дула после выстрела. Почему же никто ничего не делает?

Я снова подошла поближе и дотронулась до дула. Металл был той же температуры, что и окружающий воздух. Разве пушка не греется хотя бы чуть-чуть, когда из нее стреляют?

Я стояла в недоумении, и тут из палатки неподалеку вышел человек и подошел ко мне.

— Хороша, верно? — спросил он, оглаживая пушку, как любимую лошадь. — Представляете, каково им тут приходилось, когда тридцать таких малюток палили по городу?

— Хороша, да и звуки от нее неплохи, — ответила я. — Поэтому даже не желаю представлять, как это было. Вы всерьез собираетесь всю ночь продолжать пальбу?

Человек вздохнул.

— Они из лагеря, Джесс… я хотел сказать, капитан, — произнес часовой, подходя ко мне вместе с Майклом. — Заснуть не могут.

— Не удивляюсь, — кивнул капитан Джесс. — Мы вроде как обязаны стрелять всю ночь, мэм, — добавил он. — Пойдемте… раз уж мы вам спать не даем, так хоть позвольте вас развлечь.

Следуя за Джессом, мы прошли между палатками к центру лагеря, где горел костер. Вокруг него сидели мужчины и женщины. Одна наигрывала на гитаре. Несколько человек держали дымящиеся кружки, другие жевали тосты с сыром. Мой живот тут же забурчал, напоминая, что несколько часов назад я умчалась с вечеринки, так и не перекусив.

— Хотите чего-нибудь выпить? — предложил Джесс. — У нас есть пиво, сидр, вода и свежесваренный котелок нашего национального напитка. Никакого чая, разумеется.

— Национального напитка? — переспросил Майкл.

— Кофе, — объяснила я. — После Бостонского чаепития Континентальный конгресс официально провозгласил кофе национальным напитком. Мне, пожалуйста, чашечку.

— И мне, — добавил Майкл.

— И все-таки я настаиваю, что это анахронизм! — произнес один из людей у костра. — Сам по себе кофе аутентичен, но не тогда, когда его делают в кофеварке, да еще пропускают через фильтр.

— Тогда накапай мне две чашки горячего анахронизма для наших гостей, Мел, — попросил капитан. — Потому что я не желаю портить хороший кофе, кипятя его в том же котелке, в котором ты варил солонину. Вы, ребята, предпочитаете черный анахронизм или со сливками?

Я немного изменила свое отношение к бригаде артиллеристов, сидя с ними у огня и попивая отличнейший кофе; когда мне предложили горячий сандвич, я просто не смогла отказаться. Однако я не могла не помнить о том, что каждая проведенная вместе минута приближает нас к моменту очередного выстрела, и была полна решимости их остановить.

— Слушайте, — сказала я, дожевав угощение, — не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством, но что у нас с канонадой творится?

Люди вокруг костра заворчали.

— Нас наняли, чтобы мы стреляли всю ночь, — объяснил Джесс.

— Да, знаю. Чтобы изображать обстрел, который начался десятого октября 1781 года и длился, пока командующий англичан лорд Корнуоллис не выбросил наконец белый флаг. Это я помню. Но для чего вам стрелять в середине ночи, когда все равно никто не слышит? Или, скажем так, не услышит, если вы дадите заснуть.

— Я сам был бы счастлив отдохнуть до утра, или до середины ночи, или до любого другого часа, который вы предложите, — сказал Джесс. — Только дело не во мне. Все решает мадам ван Штейбен.

— Ван Штейбен? — переспросил Майкл.

— Прусский генерал, которого Вашингтон нанял, чтобы навести порядок в американской армии, — объяснила я. — Знаменит любовью к строжайшей дисциплине и строевой подготовке, а также умением ругаться на трех языках.

— Вы прекрасно знаете историю, — с поклоном заметил капитан.

— Я выросла в этих краях, — пожала я плечами.

— И одна из праправнучек этого генерала помогает в организации праздника? — спросил Майкл.

— Майкл! Ради Бога! — воскликнула я. — Разумеется, они имеют в виду твою мать!

У капитана отвисла челюсть. Несколько человек у костра подавились кофе. Майкл вытаращил глаза, а потом расхохотался.

— Замечательно! — смеялся он. — Мадам ван Штейбен!

— Конечно, мы не зовем ее так прямо в глаза, — добавил Джесс.

— Конечно, нет, — согласилась я. — Иначе вас уже не было бы в живых.

— Она особо отметила, чтобы мы не прекращали стрельбы ночью. Сказала, что хочет добиться максимальной исторической достоверности. Заставить людей прочувствовать, что перенесли их прабабушки и прадедушки.

— Нужно было отказаться, отказались же мы от настоящих ядер, — заметил Мел.

— Настоящих ядер? — эхом откликнулась я.

— Когда она впервые увидела, как мы стреляем, я рассказал ей про откат. Если бы мы стреляли настоящими ядрами, откат у пушки таких размеров составлял бы около четырех-пяти метров. Именно поэтому орудийный расчет в те времена включал гораздо больше народу — около шести человек закатывали пушку на место после выстрела. И поэтому мы кричим: «Отход!» — перед тем как дать выстрел. А когда стреляешь холостыми, отката практически нет.