Месть кованых фламинго - Донна Эндрюс

Я удивленно посмотрела на Майкла. В его голосе не прозвучало особого сожаления, а ведь он лишился шанса помочь мне высвободиться из корсета. Впрочем, у нас был трудный день.

— Они отдадут и то и другое, — обнадежила я. — И я смогу надеть все это на следующую постановку.

Реакция нулевая.

— Проверишь свою теорию — о том, что самостоятельно я не разденусь.

В ответ — кривая улыбка. Господи, уже так поздно, и я так устала!

— Майкл! Что еще случилось?

— Нам надо поговорить.

Неужели он хочет завести один из тех «серьезных разговоров», через которые время от времени проходят все влюбленные? В моей жизни такие разговоры случаются в основном тогда, когда у меня нет ни сил, ни терпения их поддерживать. Я открыла рот, чтобы ответить, лихорадочно пытаясь сообразить, что именно хочет услышать Майкл, как вдруг сзади донесся раздраженный голос:

— Вам обязательно разговаривать прямо сейчас? Завтра рано вставать.

— Погодите, — донесся другой голос, из-за спины Майкла. — Нам интересно.

Я высунула голову наружу — никто не прятался, скрючившись за углом и прижав ухо к полотняной стенке. Соседние палатки стояли темные.

— Может, вам и интересно, — донесся первый голос из палатки слева от меня, — а нам спать хочется.

— Вставьте в уши затычки, — посоветовал второй голос, из палатки справа.

— Эй! — окликнули из палатки напротив. — У вас что там, гулянка? У меня пиво на льду стоит, холодное!

— Нам придется поговорить в другом месте, — сказала я.

— Сам вижу, — согласился Майкл.

Мы снова обулись и вышли.

Не могу не отметить, что полотняные палатки имеют свое очарование. Снаружи. Глядя на раскинувшееся море тентов, которые изнутри освещали романтичные светильники, легко было представить, что мы на самом деле попали в лагерь армии Вашингтона.

А кроме того, на белые палатки трудно налететь в темноте, чего, к сожалению, не скажешь о грудах разнообразного хлама, который обитатели лагеря разбросали вокруг своих временных жилищ.

Проходя по лагерю, мы миновали палатку Фолка и Теда. Она не отличалась от остальных, особенно в темноте, но я узнала их голоса. И хотя слышно было одно слово из десяти, по тону разговора я поняла, что они опять ругаются.

— Я бы сунула голову в палатку, чтобы прервать ссору и выяснить, знают ли они уже об убийстве, — сказала я, — если бы ты не питал непонятного и беспричинного отвращения к Фолку.

— Я не питаю к Фолку никакого отвращения, — возразил Майкл. — Во всяком случае, к Фолку конкретно.

— Тогда почему ты хмуришься всякий раз, когда видишь его или слышишь его имя?

— Потому что Фолк — это символ. Символ доброй половины твоей жизни.

— Ты имеешь в виду мою карьеру?

— Карьеру и все остальное, что мешает нам почаще бывать вместе. Возьми эти выходные. Мы приехали сюда вдвоем, но ты столько времени проводишь с семьей и друзьями, что мы почти не видимся.

— Майкл, мы уже обсудили…

— Знаю, об этих выходных мы уже поговорили. Согласен, пример не лучший. А что ты скажешь о той неделе, которую мы собирались провести на море?

— Тоже плохой пример. Тогда поездку отменил ты — сказал, что едешь в Ванкувер сниматься в сериале у какого-то друга.

— Не отменил, а перенес.

— Да, с той недели, что я аж за полгода наметила как свободную, на ту, когда у меня была выставка. Очень престижная, хочу сказать, выставка, на которую я пыталась пробиться последние десять лет, не говоря уже о том, что заплатила за место кругленькую сумму.

— Не могу поверить, что ты до сих пор бесишься из-за этого сериала, — сказал Майкл.

— Я не бешусь, мне даже не терпится его посмотреть. Просто напоминаю, чтобы ты не говорил о сорванной поездке.

— Потише нельзя? — проворчал кто-то из ближайшей палатки.

— Простите, — пробормотали мы хором.

Дальше мы шли молча, пока не добрались до дороги, которая делила поле битвы надвое и ограничивала лагерь с севера.

— Разве с той стороны дороги никого нет? — нахмурилась я. — Могу поклясться, сегодня утром там ставили палатки, а теперь… Черт!

Я подпрыгнула от пушечного выстрела; здесь грохотало гораздо громче, чем на ярмарке. Несмотря на это, земля почему-то больше не тряслась. Наверное, я просто привыкла.

— Пушка вон там, слева, — махнул рукой Майкл.

— Знаю. Наверное, они метят по редутам.

— По чему?

— По редутам — так называются вон те защитные сооружения на поле. Видишь земляные насыпи с торчащими из них деревянными кольями?

— А-а, вот, значит, что такое редуты, — обрадовался Майкл. — В подразделении неделями обсуждали, как мы будем штурмовать редут, а я стеснялся спросить, что это такое.

— Видимо, речь шла о Девятом редуте. На самом деле французы штурмовали его за несколько дней до конца осады, — объяснила я, подпрыгнув от очередного выстрела. — Я, кажется, догадываюсь, почему отсюда исчезли палатки.

— Я тоже. Люди сбежали подальше от канонады, поэтому лагерь так переполнен.

— Неужели они намерены палить всю ночь? — возмутилась я. — Пойдем-ка потолкуем с ними.

— Мэг, зачем…

— Майкл, я помню, что ты хотел серьезно поговорить! — крикнула я через плечо, шагая через поле туда, где встали лагерем артиллеристы. — Но я, во-первых, жутко хочу спать, а во-вторых, совершенно обалдела от всего, что случилось. Вместо разговора выйдет скандал, которого я не хочу. Но если ты поможешь мне уговорить этих чертовых артиллеристов прекратить пальбу до утра, я думаю, мы придем к соглашению, тем более что я буду тебе благодарна… Ай!

Я почувствовала, что лежу на земле лицом вниз. Раздался голос:

— Стой! Кто идет?

— Ради всего святого… — пробормотала я.

— Мэг! Что с тобой? — воскликнул Майкл.

— Я обо что-то споткнулась, — объяснила я, пытаясь подняться.

— Я сказал: «Стой! Кто идет?»

— «Gatinois chasseurs»![17]— крикнул Майкл невидимому часовому. — Ты в порядке? — спросил он у меня.