Прощальная весна - Александр Аде

– Расскажи мне о Нике, – прошу негромко, покосившись на парня.

– А чего рассказывать-то? – говорит он грубо и неохотно.

– Ты где с ней познакомился?

– Так мы из одного двора, – он усмехается, кривя пухлые детские губы и неотрывно пялясь в пространство.

– С пеленок дружили?

– Не. Я спервоначалу ее вроде как не замечал, – он немного оживляется, даже соизволяет мазнуть по мне мгновенным взглядом. – Мальцом еще был, вообще девками не интересовался.

– А когда заметил? – слегка улыбаюсь я.

– В позапрошлом августе… или в сентябре… А, точно в августе. Вроде как случайно вышло. Стали разговаривать. Потом целоваться…

– А потом и спать вместе, – подсказываю я.

– Ну, – подтверждает он, осклабившись. – Сейчас это просто.

– Ника говорила о том, что боится кого-то? Что кто-то ее преследует?

– Так, впрямую – нет. Но вообще-то намекала. Я сказал об этом следаку, но он не поверил, козел.

– А ты считаешь, что ее убили?

– Само собой.

– Может, объяснишь, откуда у тебя такая уверенность?

– Оттуда. Уверен, и все.

До этого момента я обращался к парню безлично, по-другому вроде бы и не требовалось. Но теперь настает ответственная минута, и надлежит назвать его по имени. А кличут хлопчика Гогой, следовательно, по паспорту он или Юрий, или Григорий, или Георгий.

– Послушай, Гога, – говорю я мягко. – Мне известно, что ты колешься.

Он поворачивает ко мне прыщавую мордочку, такую стандартную, что, кажется, и запомнить ее невозможно. И внезапно с ним происходит чудесное превращение. Гога разом перестает походить на инфантильного недоросля и превращается в мужика, хоть и слегка недоделанного. Но такого, с которым лучше не связываться.

– А откуда у тебя эта информация? – его чуть гнусавый голос становится шероховатым и жестким, как затвердевший бетон.

– Узнал от ментов. Но речь не о тебе, Гога. Я пытаюсь разобраться, как и почему умерла Ника. Пожалуйста, ответь: к тому времени, когда Ника начала встречаться с тобой, она уже нюхала героин?

– Ну, – неохотно выдавливает он из себя.

– А откуда она брала бабло? Не родители же ей давали?

– Не в курсе, – признается парень. И добавляет: – Честно, не в курсе.

– А когда ты с Никой стал… дружить, кто платил за ее дозы?

– Я, кто же еще. Я что – не мужик?

– И у тебя хватало на это денег?

– Выкручивался, – усмехается он.

– Всегда?

– Как когда.

– А наркота у Ники была всегда, как только она пожелает, верно?

– Ну.

– Ты не спрашивал, откуда она берет деньги на порошок, за который ты не платил?

– Не. Когда я был при башлях, отстегивал, сколько просила. А когда не было башлей… Фиг ее знает. Сама, похоже, доставала. Откуда – это меня не колыхало.

– Как же так получается, Гога, – раздумываю я вслух. – Родители Нику вроде бы обожали – во всяком случае, так они мне сообщили. А не заметили, что она наркоманка. Ты не находишь это странным?

Он лезет в карман куртки, вытаскивает пачку сигарет, предлагает мне.

– Бросил, – говорю я и пожимаю плечами, точно извиняюсь.

– А я и курю, и пью, и ширяюсь. Полный набор… – усмехнувшись, Гога закуривает. – А насчет Никиных предков… Не уследили они. Бывает. Глаза у них замылились. Ника говорила, что любят они не ее, а своего ненаглядного ребеночка.

– Как это? – искренно изумляюсь я.

– Сам не слишком понял… Ну, вроде как любят они не конкретно Нику, а какую-то свою хорошую дочку. Абстрактную, – щеголяет парень словцом. – А реальную Нику не замечают… Тут запутаться можно, психология.

После такого запредельного напряжения мозга Гога снова затягивается, и сжатая внутри него пружина понемногу распрямляется. И я чувствую, что становлюсь для него если не приятелем, то приятным собеседником. Вокруг темно, холодно, сыро, а мы с ним словно бы в прозрачном коконе, в котором тепло и славно.

Спрашиваю негромко:

– Раз уж пошел у нас такой откровенный мужской разговор. Признайся, ты у нее был первым?

Он остается на месте, но как будто отодвигается от меня, резко, рывком, разрывая тонкие стенки кокона.

– Нике плохо уже не будет, – грубовато, по-товарищески говорю я. – А мне нужно знать. Поверь, Гога, это умрет вместе со мной.

– Сейчас целки только новорожденные, – он тоскливо усмехается…

* * *