Прощальная весна - Александр Аде

– Шестьдесят пятый День Победы, не пуп царапать! Верь, охламон, енто не последняя наша Победа! Погоди, мы еще всей нечисти вгоним осиновый кол! В самое гнилое нутро вгоним! Мы не смогем – детишки наши доделают, внуки, правнуки! Но Победа будет за нами!.. Кстати, слыхал, птичка божья? Твой Витек Болонский в СИЗО удавился.

– Погоди, Акулыч… – я остолбенело таращусь в пространство, с трудом врубаясь в услышанное. – У него ведь даже шнурков не было.

– Долго ли умеючи. Было б желание, а уж средства завсегда отыщутся. Вообще-то мне подробности неведомы, но лично для тебя, птичий охламон, разузнаю.

– А ты не врешь, Акулыч? В такой день грешно.

– Брешут собаки, а мы, акулычи правдивы, как сама правда…

Акулыч продолжает базарить, а я, слушая краем уха, погружаюсь в свои невеселые размышления. И потом, когда его басок точно отрезается гудками, продолжаю думать о том, что из ребяческого любопытства влезаю в судьбы людей. И ломаю их. Мне хочется разгадать захватывающую задачку, но они-то не цифирьки, а живые страдающие люди, и на кон поставлены их жизнь и смерть…

День водворяется нарядный, сияющий и даже почти жаркий. Деревья на улице опушены светлой зеленью. Дверь на балкон отворена, в комнату льется коктейль из солнца и счастливого птичьего щебета.

В обед выпиваем с Анной фронтовые сто грамм. За нашу Победу. Анна морщится, отдувается и смеется. Водку она на дух не переносит. Но в таких случаях я неумолим: «До дна!» Я небольшой любитель горького зелья, но это – святое.

Потом Анна выходит с книжкой на балкон, а я, порывшись в интернете, нахожу «Прощание славянки» и принимаюсь слушать. Будь моя воля, сделал бы эту мелодию гимном России. Потому что в ней – то потаенное, что есть в каждой русской душе: удаль, печаль, вера, надежда и любовь.

Пока русский солдат будет умирать за свою и не свою землю, пока будет расставаться с любимой – возле теплушки, на забитом народом перроне или в блистающем холодным хай-теком аэропорту – не перестанет греметь над ним рвущая сердце песня без слов, песня разлуки и судьбы…

* * *

Десятого мая мы с Анной остаемся дома, занимаемся своими делами, и мне кажется, что вместе мы уже тысячу лет, а может, даже дольше. И уже не понять, где заканчиваюсь я и начинается она.

День теплый, ветреный – это видно по колышущимся деревьям, одетым в молодую листву, – и скучноватый.

В одиннадцатом часу вечера выходим вдвоем на балкон и усаживаемся – в метре друг от друга – на допотопные скрипучие стулья. Обычно в это время во дворе кучкуются пацаны и девчонки, сосут веселящие напитки, горланят, хохочут и матерятся. Но сегодня двор точно вымер.

Мы сидим, изредка негромко перебрасываясь словами. Небо потускнело. От громадных облаков не осталось и следа. В нежной и печальной голубизне еле различимы темно-синие и фиолетовые облачка – как будто исполинский курильщик стряхнул пепел. Все вокруг постепенно синеет, и двор, и деревья. И Анна, оставаясь на месте, неуловимо уходит в сгущающуюся синеву.

– Есть в нашем городишке, – говорю я, – некий крупный коммерсант по фамилии Завьялов. Предлагает стать начальником службы безопасности в его конторе.

– А что этот Завьялов собой представляет? – настороженно спрашивает Анна.

– Бывший уголовник, – нехотя говорю я. – Но таково время, и не нам его изменить. Я не чистоплюй и понимаю: если основательно колупнуть любого расейского бизнесмена, начинавшего в девяностые, такое вылезет кровавое и вонючее, хоть караул кричи. И еще. Мне пора зарабатывать бабло. Насиделся на твоей шее. Пора и честь знать. Стыдно-с. В конце концов, я не в киллеры подаюсь. Заметь, начальник службы безопасности – вполне респектабельная должность.

– Не имею права настаивать. Но если тебе небезынтересно мое мнение… Я не хочу, чтобы тебя что-то связывало с этим человеком. И вообще с такими людьми.

– Мне светят немалые бабки.

– Они не принесут тебе счастья, Королек.

– Ты это предсказываешь как экстрасенс?

Она задумывается и говорит ласково:

– Как женщина, которая любит и, надеюсь, понимает тебя.

– Господи, Анна, родная моя, до чего ж ты несовременна! Каким ветром тебя занесло в это безумное человечество?

Сокрушенно вздохнув, вытаскиваю из правого заднего кармана джинсов визитку Завьялова, а из левого заднего – мобильник и, освещая мобильником визитку, с трудом различая цифры, набираю номер.

– Слушаю, – раздается у моего уха жесткий голос Завьялова.

– Это Королек… Не помешал?.. Я тут на досуге хорошенько подумал… Извини, но я отказываюсь от должности. Не скрою, заманчиво, даже очень, но такая работенка не по мне.

– Как знаешь, – мрачно и неприязненно цедит он. – Спокойной ночи.

Засовываю мобилу обратно в карман. И снова исчезает все постороннее, остаемся только мы – я и Анна – и неотвратимо чернеющая синева, усеянная огоньками окон.

– Почему ты не соглашаешься выйти за меня замуж? – тихо спрашиваю я. – Считаешь, что когда-нибудь полюблю молодую? Не хочешь связать меня по рукам и ногам узами брака? Посмотри. Я наполовину инвалид. Молодуха на такого даже не взглянет, а если взглянет, то с состраданием. Любимая, мы обречены быть вместе. Прошу, стань моей женой.

Повисает пауза. Сердце мое чуть сжимается в мучительном ожидании – и только. Потом слышу ее голос:

– Я согласна, Королек.

Мы не вскакиваем со стульев, чтобы поцеловаться, так и сидим – молча, как два немолодых человека, муж и жена, глядя на угасающий мир…