Богиня Модильяни - Евгения Грановская

Сегодня утром Андрей Иванович Линьков был бледен и мрачноват. Беседуя с Анной, он вежливо улыбался, но улыбка эта, в силу своей неестественности, была Анне неприятна. Уж лучше бы он просто хмурил брови. Впрочем, каждый волен поступать как хочет.

Линьков подлил себе в чашку кофе из серебристого кофейника и вежливо спросил:

– Николай опять в музее?

– Опять, – ответила Анна. – Его увлечение неотвратимо превращается в манию.

– Мне кажется, вы сгущаете краски.

Анна едва заметно качнула головой:

– Ничуть. Вот увидите, не пройдет и полгода, как он снова уедет в свою Африку. Гумилеву скучно среди обыкновенных предметов. Его душа, как наркоман, требует все новых ощущений. Думаю, в одном из предыдущих воплощений он был мореплавателем или миссионером.

Линьков помешал ложечкой сахар в чашке, глянул исподлобья и вдруг сказал:

– Анна, я все знаю.

Ахматова отпила кофе и прищурила серые глаза.

– Что? О чем вы?

– Знаю про вас и этого художника.

В спокойном, надменном лице Ахматовой не дрогнул ни один нерв.

– Андрей Иванович, – медленно и четко проговорила она, – а вам не кажется, что вы суете нос не в свои дела?

Линьков усмехнулся:

– Вы правы, это не мои дела. Но что, если я… – Тут он запнулся.

– Договаривайте, – проговорила Ахматова.

– Я к тому, что Николай Степанович – мой друг. И долг дружбы требует от меня… – Он вновь запнулся.

– Чего от вас требует долг дружбы? – уточнила Анна снисходительным голосом, каким графиня общается со своим приказчиком.

Под ее холодным взглядом Линьков слегка поежился.

– Он требует от меня… искренности, – выдавил он не без усилия.

– Вы подразумеваете под искренностью доносительство? – все тем же убийственно спокойным голосом поинтересовалась Ахматова.

Поручик побагровел.

– Анна Андреевна… – выговорил он, невольно сжимая руки в кулаки. – Анна, я, кажется, не давал вам повода для подобных обвинений.

– В таком случае я вас неправильно поняла и прошу у вас прощения. Мне показалось, что вы собираетесь донести моему мужу о моих отношениях с мсье Модильяни. – Ахматова вежливо улыбнулась. – Иногда мне в голову приходят дикие мысли. Еще раз извините.

Линьков сидел перед ней с хмурым и растерянным видом. На его смазливом лице отражалась целая гамма противоречивых ощущений. Анна Андреевна поставила на стол чашку и поднялась со стула.

– Теперь я должна идти. Прощайте.

У Линькова дернулась щека.

– Мы еще увидимся? – хрипло спросил он.

Анна задумчиво посмотрела куда-то мимо него и медленно покачала головой:

– Не думаю.

Она повернулась, чтобы идти.

– Подождите! – окликнул ее Линьков.

Анна остановилась и, обернувшись, посмотрела в глаза Линькову так спокойно, что ему стало не по себе.

– Что?

Линьков сделал над собой усилие, улыбнулся и сказал:

– Я хотел сказать, что вы правильно меня поняли. – Тут бывший поручик попытался улыбнуться, но вместо улыбки у него получился отвратительный звериный оскал. – Я обязан рассказать все вашему мужу.

Она несколько секунд смотрела на него в задумчивости, как энтомолог смотрит на пойманное насекомое, пытаясь отыскать для него место в устоявшейся зоологической классификации.

– Странный вы человек, Линьков, – сказала она наконец. – Что бы вы ни задумали, я не в силах вам помешать. Поступайте так, как от вас требует долг дружбы.

Она вновь хотела идти, но Линьков схватил ее за руку холодными, влажными пальцами.

– Анна!

Женщина взглянула сперва на его пальцы, дождалась, пока они разожмутся, и лишь затем удостоила взглядом самого Линькова.

– Да что с вами такое, господин Линьков? – сухо проговорила она.

– Анна Андреевна, я… – Он быстро облизнул пересохшие губы. – Я ничего не скажу вашему мужу! Но при одном условии!

Анна холодно усмехнулась:

– О каком условии идет речь?

– Я хочу, чтобы вы провели со мной ночь, – выпалил Линьков и сам испугался сказанных слов.

Некоторое время Анна в упор разглядывала его, без особого, впрочем, интереса, затем пожала плечами и обронила:

– Знаете… Вы казались мне умнее.

– Одну только ночь! – дрожащим голосом проговорил Линьков. – Умоляю!

Линьков был бледен. На лбу у него выступили бисеринки пота. И вдруг он заговорил быстро, взволнованно, глотая окончания слов:

– Анна, неужели какой-то нищий художник имеет на это больше прав, чем я? Там, в Африке, я спас жизнь вашему мужу. Я вытащил его из лап свирепого льва! Я сделал много добрых дел. Я… Я воевал за Россию!

– И теперь, в качестве платы за доблесть, вы хотите получить в награду мое тело?

По лицу Линькова – красному, потному – пробежала мучительная судорога.

– Вы все не так поняли, – глухо проговорил он.

– Напротив, – спокойно сказала Анна, – я отлично вас поняла. И знаете что… – Она смертельно побледнела, но в лице не дрогнул ни один нерв. – Пожалуй, я приму ваше предложение.

Линьков оцепенел.

– Что? – едва справляясь со звуками, пробормотал он.

– Я согласна, – просто сказала Ахматова.

– Это правда?

Она кивнула:

– Да.

Линьков вновь схватил ее руку и принялся покрывать пальцы поцелуями. Анна задумчиво смотрела на его лысоватый затылок.

– Но у меня будет одно условие, – сказала она.

– Хоть тысяча! – воскликнул Линьков, продолжая целовать бледную, мягкую руку. – Я готов на все!

– Модильяни сказал, что я напоминаю ему египетскую императрицу. Как вы думаете, он прав?