Одна на миллион - Марина Серова

Без пяти восемь я подъехала к больнице, в которой находилась дочка моих клиентов. Вот уж Машка удивится, увидев меня на пороге своей палаты! Разумеется, букета цветов и авоськи с апельсинами я с собой не захватила. Пусть ее родители встречают с оркестром, если захотят, конечно.

Я вышла из машины, чтобы немного размяться и покурить. Не успела я достать сигарету, как на горизонте показался джип с открытым верхом. Конечно, в нем сидел Николай Трунов. Я разулыбалась, как дурочка, и бросила недокуренную сигарету.

– Здравствуйте, Татьяна, – сказал Трунов, выпрыгивая из машины. – Как спалось?

– Замечательно.

– Пойдемте. – Николай легонько подтолкнул меня вперед. – Это очень хорошо, что вы не опоздали, а то у меня времени мало. Начальство из райцентра приезжает, в десять по этому ЧП будет разбор полетов. Вчера, оказывается, труп утопленника идентифицировали.

– Да? И кто же он?

– Дважды судимый Степанченко Владимир Родионович, уроженец Тарасова, – сказал Трунов, открыл дверь и галантно пропустил меня вперед.

Мы сразу же наткнулись на больничного сторожа, худого старикашку в застиранной военной рубахе. Поскольку участковый был в милицейской форме, то нас безоговорочно пропустили в больницу, без всяких белых халатов и сменной обуви. На мое удивление, это сельское медучреждение имело вполне презентабельный вид. Стены вестибюля были отделаны нежно-голубым сайдингом, на подвесном потолке в интересном порядке горели многочисленные встроенные лампочки, даже ступеньки на второй этаж были мраморными. Николай перехватил мой удивленный взгляд и пояснил:

– Знаете, один известный тарасовский предприниматель появился на свет в этой больнице, вот он и помог с ремонтом. Сейчас мы зайдем к главврачу, узнаем о состоянии здоровья наших ребят, а потом уже навестим их. Вы к ней пойдете, а я – к нему. Не возражаете?

Я не возражала, меня устраивал такой сценарий. Тем временем мы зашли в приемную главврача. Секретарши там еще не было, и я постучала дверь с табличкой «Главный врач Абакшонок И.К.».

– Войдите! – раздалось из-за двери.

Мы вошли.

– Здравствуй, Иван Кузьмич! – сказал Николай, а я в знак приветствия лишь кивнула.

На вид Абакшонку было лет пятьдесят пять. Украшением его вытянутого лица, безусловно, являлась небольшая седенькая бородка, которую он то и дело поглаживал. На носу громоздились совершенно безобразные очки в старомодной роговой оправе. Стекла зрительно увеличивали глаза.

– Доброе утро! – приветствовал нас главный врач сельской больницы. – Чем обязан? Хотя я, кажется, догадываюсь, вы насчет тех молодых людей, которых я позавчера подобрал на дороге. Присаживайтесь, пожалуйста. Знаете, этика врача не позволяет мне быть равнодушным к людям, которые нуждаются в медицинской помощи. Я давал клятву Гиппократа и ни разу в жизни ее не нарушил. Мне без разницы, есть ли у человека страховой полис или его нет. Для меня главное – вопросы здоровья...

Иван Кузьмич еще минут пять говорил о своей фанатичной преданности профессии, и я заподозрила, что здесь что-то не так.

– Простите, – робко встряла я. – Давайте поговорим о конкретных пациентах. Как вы оцениваете состояние здоровья тех молодых людей, которых вы подобрали на дороге и привезли в больницу?

– Да, – вмешался в разговор Трунов. – Можно ли мне их допросить?

– Нельзя, – коротко ответил Абакшонок и с самым невозмутимым видом стал приглаживать свою седенькую бородку.

– Почему нельзя? – удивилась я.

– Нет, если говорить с медицинской точки зрения, то, конечно, нет никаких противопоказаний не только для посещений родственниками, но и для допросов. Более того, я со спокойной душой мог бы выписать обоих. Они получили в стенах нашей больницы необходимую медицинскую помощь, а далее вполне могли бы наблюдаться в амбулатории по месту жительства. Да, для выписки есть все основания, – авторитетно заявил главврач.

– Погодите, вы что же, их выписали? – буквально выкрикнула я, сраженная этой новостью наповал.

– Когда вы успели это сделать? – более сдержанно спросил Николай.

– Нет, молодые люди, вы меня неправильно поняли. Я сказал, что мог бы со спокойной душой их выписать, но я не сделал этого. Они сами, так сказать, добровольно покинули стены больницы. Их отсюда никто не гнал, даже несмотря на отсутствие страховых полисов. Да, они решили, что им больше здесь делать нечего, и ушли. Меня здесь не было, и я их задержать не мог.