Искатель, 1996 №6 - Виктор Алексеевич Пронин

— Разберемся, — пробормотал Пафнутьев. — Искреннее раскаяние, помощь в поисках родителей ребенка… Это тебе помогло бы.

— Вы не найдете родителей.

— Почему?

— Их нет.

— В каком смысле? — насторожился Пафнутьев, опять остро почувствовав второй смысл в словах Самохина. — Они умерли? Их убили?

— Они живы… Может быть, и живы… Но их нет.

— А ты не хочешь выразиться понятнее?

— Может быть, потом. Сейчас не могу.

— Как знаешь.

Неожиданно резко зазвонил телефон. Звонил Шаланда.

— Паша? — спросил он. — Все еще на службе?

— А ты, Шаланда, почему домой не идешь? Не любишь дома бывать? Службу полюбил? Или опасаешься чего-нибудь?

Признавайся, Шаланда? — у Пафнутьева не было серьезных оснований для подобных слов, но он чувствовал перемены в Шаланде, и что-то подсказывало ему, что сейчас попал в цель.

— Много вопросов, Паша. А у меня к тебе один… Только что по телевизору сказали про ребенка… С твоей подачи?

— Да.

— А этот идиот Самохин у тебя?

— Вот он, передо мной.

— Береги его, Паша, — и Шаланда положил трубку.

Пафнутьев почувствовал, как несколько раз тяжело дрогнуло его сердце. «Как бы ни влип Шаланда, но он продолжает оставаться твоим другом», — проговорил Пафнутьев про себя. Он тебя предупредил, чтоб ты берег старика? Предупредил. Ты его не уберег. Теперь он говорит открытым текстом — береги Самохина. От кого беречь? Ему тоже угрожает опасность? Но откуда это известно Шаланде? Хорошо, там «Фокус», там квартиры, старик с двумя малиновыми трупами и рукой в холодильнике… А здесь сантехник решил на опохмелку достать денег несколько необычным путем — ребеночка продать в центре города…

— Значит, так, — неожиданно заговорил Самохин. — Я пошутил.

— Да? — удивился Пафнутьев. — Скажи, пожалуйста, в чем заключается твоя шутка?

— Я не продавал ребенка. Пошутил. Мне было интересно, как люди отнесутся… Вот я и того… проверил. А вы, не разобравшись, надели наручники и притащили сюда… Это беззаконие. Отдайте мне моего ребенка.

— Так, — крякнул Пафнутьев от столь резкого поворота. — Ты что же, отец этой девочки?

— Опекун, — помолчав, ответил Самохин.

— Есть документы?

— Нет, я на общественных началах. Из сострадания и жалости решил взять опекунство над ребенком. Может быть, моя шутка неудачная, ну что ж… Виноват. С юмором у меня всегда были накладки. Сколько сейчас дают за глупые шутки?

— Так, — повторил Пафнутьев в полной растерянности. — Так… Как же нам с тобой быть-то?

— Я же говорю… Верните мне сироту, отпустите с ней на свободу. А водку, которую вручили возле универмага, можете оставить себе. Пейте на здоровье, — произнес Самохин с обидой.

— Хорошо, — Пафнутьев поднялся, приняв наконец решение. — Пусть будет по-твоему. Разбираться будем утром. А сейчас отвезу я тебя на ночевку в одно место. Пошли, — и он, распахнув дверь кабинета, выпустил Самохина в коридор. Машина с водителем была во дворе, и уже через пять минут он вталкивал Самохина в кабинет Шаланды.

— Принимай пополнение, Шаланда! — весело сказал Пафнутьев. — Его зовут Самохин Михаил Михайлович. Девочками торгует.

— Я знал, что ты его сюда притащишь. — вздохнул Шаланда, даже не взглянув на Самохина.

— Откуда? — удивился Пафнутьев — Я сам этого не знал!

— Я так подумал… В чем будет самая большая пакость от Пафнутьева, что он может сделать такого, чтобы испортить мне жизнь? И ответил себе… Он притащит этого алкаша ко мне… И только я так подумал, распахивается дверь и вваливается хмырь в наручниках… — Шаланда устало развел руками, с укором посмотрел на Пафнутьева. — Хоть позвонил бы… Дал бы время смыться.

— Поэтому и не позвонил. Не хочешь задать ему несколько вопросов? Может быть, тебя что-то интересует?

— Ни единого вопроса у меня к нему нет.

— Почему? — простодушно улыбнулся Пафнутьев.

— Жить хочу, Паша. Единственная причина — хочется жить.

— Ты хочешь сказать, что над нами кружится опасность?

— Она не кружится, Паша. Она уже пикирует, — Шаланда быстро взглянул на Пафнутьева и тут же опустил глаза. — Оставляй этого типа. Здесь он будет целее. Пока он у меня, его жизни ничто не угрожает. Но завтра с утра надо его куда-то определять.

— Определим. А пока запри на пару замков.

— А перед этим не забудьте в туалет сводить, — добавил Самохин, молча сидевший у стены.

— Сводим, — кивнул Шаланда.

Пафнутьев застал Вику в полной растерянности. Девочка лежала на диване, запеленутая в новые уже простынки, которые Вика сделала, разорвав две большие наволочки. Не раздеваясь, он прошел в комнату, убедился, что жена на месте, девочка жива — и облегченно перевел дух. После загадочных предупреждений Шаланды Пафнутьев стал всего опасаться.

— Паша, она спит, — сказала Вика, когда Пафнутьев, раздевшись в прихожей, снова вернулся в комнату.

— Это прекрасно!

— И ни разу не просыпалась, Паша… Это ненормально… Она уже намочила под себя, но даже после этого не проснулась.

— Значит, крепкий, здоровый ребенок, — Пафнутьев не желал проникаться какими-то невнятными опасениями Вики. — Значит, есть надежда, что и у нас с тобой сон будет здоровым, крепким, целебным. А завтра утром отнесем в роддом. Там у них есть отделение брошенных детей, пусть решают.

— Думаешь, стоит?

— А мы не имеем права поступить иначе.

— Знаешь, Паша… Странный какой-то ребенок… То, что она спит уже несколько часов, не просыпаясь… Ладно. Дело в другом. Это не домашний ребенок, Паша. Тот алкаш взял его где-то в другом месте, не дома, не у матери.

— Почему ты так решила?

— Девочка во всем казенном… Смотри, в чем она была… На простынках, на пеленках больничные штампы, в одеяло вшит лоскуток, которым обычно помечают солдатские вещи… Дома детей иначе одевают… Что-то голубенькое, розовенькое, какие-то кружевца, носочки… Здесь ничего этого нет. Она как из казармы…

— Тогда родители и в самом деле могут не позвонить, — Пафнутьев подошел к вороху белья, которое было на девочке, приподнял за уголок одну пеленку, вторую, всмотрелся в белый лоскут, вшитый в самый угол синего спецовочного одеяла, но ни единой буквы разобрать ему не удалось — лоскут был каким-то выжженным, видимо, стиральными порошками, химическими травлениями…

Девочка проспала всю ночь, так ни разу и не проснувшись. И всю ночь над ней стояла, сидела рядом, ходила вокруг Вика, понимая, что происходит нечто из ряда вон. Время от времени к ним подходил заспанный Пафнутьев. Постояв так и не проронив ни слова, уходил в спальню.

А утром так же молча выпив чашку крепкого чая с соленым сыром, он побрился, оделся, вошел в комнату.

— Все, — сказал он. — Хватит. Упаковывай это существо и поехали. И так много времени потеряли.

— Куда? — вскинулась Вика.

— К Овсову, —