Заговор «Аквитания» - Роберт Ладлэм

– Ну, скажем так – некоторые его деловые связи, знакомства.

– Полно, Джоэл. Человеку ранга Бертольдье, конечно, следует строго выбирать деловых партнеров, но знакомства?… Стоит ему где-нибудь появиться, как все наперебой начинают набиваться ему в друзья, а кое-кто и выдает себя за такового без всяких оснований.

– Вот тут-то нам и хотелось бы кое-что уточнить. Я намереваюсь в его присутствии упомянуть вскользь несколько имен и проследить за его реакцией.

– Логично, в этом есть смысл. Так вот – я могу помочь тебе и обязательно помогу. Завтра же мы пообедаем в этом клубе и если потребуется, то и послезавтра. Сейчас середина недели, и Бертольдье наверняка сегодня-завтра там появится. Если дело не выгорит, придумаем еще что-нибудь. Время терпит.

– Но ведь ты туда не вхож?

– Верно. Но я знаю того, кто с восторгом распахнет перед нами двери этого клуба, можешь не сомневаться.

– А почему?

– Он готов говорить со мной когда и где угодно. Он ужасная зануда и, вынужден тебя огорчить, почти не знает английского, кроме таких слов, как “взлетная полоса”, “перехожу на прием”, “маневр уклонения” или “уклонение от маневра” – не помню точно, – “шестая полоса”, “посадочная площадка” и прочих столь же невразумительных фраз.

– Он – летчик?

– Он осваивал первые “миражи”, и, должен признать, делал это великолепно, а теперь никому не дает забыть об этом. Я буду у вас переводчиком. Это, по крайней мере, избавит меня от необходимости поддерживать разговор. Ты разбираешься в “миражах”?

– Реактивный самолет – это реактивный самолет, – отозвался Джоэл. – Бери на себя и пошел, в чем там еще разбираться?

– Вот-вот, именно так он и выразился однажды: “Бери, говорит, на себя и иди”. Я подумал, он толкует об уборке гаража.

– А почему это он так любит разговаривать с тобой? Насколько я понимаю, он является членом этого клуба.

– Один из его завсегдатаев. Мы представляем его интересы в совершенно безнадежном иске к самолетостроительной фирме. У него собственный реактивный самолет, на котором он умудрился потерять ногу при вынужденной посадке.

– Бедный парень.

– Заклинило дверь. Он не смог катапультироваться, когда скорость была самой подходящей для этого.

– Забыл нажать нужную кнопку.

– Он утверждает, будто нажал.

– Там минимум два дублирующих устройства, а кроме того, и ручное управление, все это есть даже на тех колымагах, которые вы гордо именуете самолетами.

– Все это нам не раз разъясняли. Но дело здесь, как ты понимаешь, совсем не в деньгах – он сказочно богат. Проигрыш дела поставил бы под сомнение его способность управлять самолетом, да еще в таком возрасте.

– При перекрестном допросе у него будут большие сложности. Полагаю, ты предупредил его об этом.

– Очень деликатно. К этому мы его все время подводим.

– И дерете с него солидный гонорар за каждую консультацию?

– Мы спасаем его от него самого. Поведи мы себя с грубой прямотой, он отказался бы от наших услуг и обратился бы к кому-то менее принципиальному. Кто еще возьмется за такое дело? Авиазавод принадлежит сейчас государству, а оно-то уж не раскошелится.

– Это точно. А как ты объяснишь ему мое появление в клубе?

– Боевой летчик в прошлом и отличный адвокат в настоящем, ты можешь провести полезную для него экспертизу. Неплохо, если “Непорочное знамя” произведет на тебя должное впечатление. Я выдам тебя за эдакого небесного Аттилу. Подходящая роль?

– Едва ли.

– Но ты сумеешь ее сыграть? – спросил француз. Вопрос этот задан был всерьез. – Учти, это единственная возможность познакомиться с Бертольдье. Мой клиент не просто знаком с ним, они настоящие друзья.

– Будет выполнено.

– Твое пребывание в плену тоже может помочь делу. Если, увидев входящего Бертольдье, ты выразишь страстное желание быть представленным ему, будет трудно отказать бывшему страдальцу.

– Я не стал бы особенно нажимать на это обстоятельство, – заметил Конверс.

– Почему?

– Стоит навести справки, и тут же выяснится, что я совсем не то, за что себя выдаю.

– Да? – Брови Маттильона в удивлении снова поползли вверх. – О случайных знакомых, которые называют несколько случайных имен, справок не наводят.

– Ты полагаешь? – Недовольный собой, Джоэл отодвинул стакан, понимая, что любые объяснения только усугубят его оплошность. – Извини, это просто инстинктивная реакция. Ты ведь знаешь, я не люблю разговоров на эту тему.

– Да, конечно, просто я упустил это из виду. Извини, пожалуйста.

– Кстати, мне не хотелось бы фигурировать под своей на стоящей фамилией. Ты не возражаешь?

– Ты же миссионер, а не я. И как же мы представим тебя? – Теперь француз смотрел на Конверса довольно строго

– Это не играет роли.

Маттильон прищурился.

– А что, если мы воспользуемся фамилией твоего патрона Саймона? По-французски это звучит “Симон” и может произвести на Бертольдье благоприятное впечатление. Был такой герцог Сен-Симон, который оставил описание французского двора – Анри Симон. А в Штатах наверняка найдется не менее десятка тысяч генри саймонов, адвокатов.

– Пусть будет Саймон.

– И еще, мой друг. Все ли ты сказал мне? – спросил Рене как можно небрежнее. – Все, что ты счел нужным?

– Все, – ответил Джоэл, сохраняя каменное лицо. – Давай еще выпьем.

– Пожалуй, хватит. Уже поздно, а моя нынешняя жена страшно убивается, когда простывает обед. Кстати, она отличный кулинар.

– Счастливчик.

– Точно. – Маттильон допил, поставил стакан на стол и как бы невзначай заметил: – Такой же была и Валери. Никогда не забуду жареной утки, которой она потчевала нас в Нью-Йорке. Что-нибудь слышал о ней?

– И слышал, и видел, – отозвался Конверс. – В прошлое месяце мы завтракали вместе в Бостоне. Выписал чек на алименты. Кстати, ее картины начали раскупаться.

– Я никогда не сомневался, что так оно и будет.

– Она сомневалась.

– И зря… Мне всегда очень нравилась Валери. Если увидитесь, передай ей мой самый горячий привет.

– Спасибо, обязательно.

Маттильон поднялся из глубокого кресла, и глаза его снова потеплели.

– Прости меня, я часто думал – вы были такой… подходящей парой, если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Думаю, что понимаю. И обязательно передам ей от тебя привет.

– Спасибо за выпивку. Утром позвоню.

“Непорочное знамя” вполне могло бы привидеться пацифисту в кошмарном сне. Стены, обшитые темными деревянными панелями, были увешаны фотографиями и списками отличившихся в боях вперемежку с медалями – красные ленты, золотые и серебряные кружочки на черном бархате, отражая свет привлекали внимание тех, кто рассматривал картинки, илпюстрирующие историю двух столетий героических побоищ. Пожелтевшие от времени гравюры постепенно уступали место фотографиям; лошади, повозки и сабли сменялись мотоциклами танками, самолетами и самоходными орудиями, но отображаемые на них сцены не претерпевали особых изменений, тематика их оставалась прежней. Страданию здесь не было места, только воинственные позы и соответствующее выражение глаз, свидетельствующее о настроении героев. Здесь не было убитых, людей с оторванными конечностями или просто искаженных ужасом лиц – только сильные и суровые люди, разные и все же похожие, застывшие с выражением полной готовности на лице.