Иерусалимский ковчег - Александр Арсаньев

Весь день мы провели с Заречным за разговорами, нетерпеливо посматривая на часы, которые не торопились отсчитывать медлительное время. Стрелки передвигались еле-еле, и ничто в этом свете не могло отвлечь нас от мучительного ожидания вечера в клубе Запашного, в том числе и глубокомысленные восточные рассказы Кинрю, которыми он потчевал нас вплоть до последней минуты, красочно живописуя покинутую им родину.

Наконец, часы пробили семь раз, и легкий полумрак сгустился за оконным стеклом.

— Ты все еще не отказался от своей идеи? — на всякий случай поинтересовался мой друг. Однако в голосе его, в глазах и во всем облике чувствовалось томительное напряжение, которое Заречный скрыть был никак ни в силах. В каждом его жесте, движении жила надежда, что инфернальная игра, вопреки всему, все-таки состоится, и состояние его, позволявшее ему занимать блистательное положение в обществе, будет-таки сохранено.

— Я никогда не отказываюсь от данного мною слова, — ответил я.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского, — развел руками обрусевший Юкио.

На что Заречный расхохотался, и японец в ответ надул свои тонкие губы под усами, сделав вид, что обиделся. Однако я понимал, что его философский склад ума не позволит ему совершить подобную глупость.

— Мой друг, — Заречный похлопал Юкио по плечу. — Не принимайте этот смех на свой счет. — Скорее я смеюсь над собой, чтобы как-то сдержать то волнение, что сводит меня с ума. В мыслях я уже стою у зеленого стола, исписанного мелом и заваленного купюрами.

— Все в порядке, — заверил его Кинрю, подмигнув прищуренным глазом.

Василий забросил свое плетение, убрал недоделанный коврик вместе с покромками и отправился за начищенным заблаговременно до блеска парадным мундиром своего проигравшегося хозяина.

В комнату вошла неулыбчивая Мариша, внесла свечи, в серебряном канделябре.

— Пора, — Виктор кивнул на настенные часы.

— Пора, — согласился я.

— Мариша, — обратился Заречный к горничной. — Вели кучеру рысаков закладывать!

Девушка кивнула и поспешила убраться с глаз подальше, даже не взглянув в мою сторону.

«Видно пожалела о вчерашнем порыве», — мысленно заключил я, проводив ее взглядом.

Экипаж у Заречного был отменный, роскошествовал мой друг похлеще санкт-петербургских франтов, ясное дело, не хотелось ему с такою жизнью расставаться.

Колеса позолоченные, сбруя сафьяновая, возница в кафтане из изумрудного бархата, опушка бобровая, так и переливается.

— Богато, — отметил я.

Виктор вздохнул:

— На одного тебя и надежда! А то как бы мне со всем этим не распроститься!

— Не прибедняйся, — ответил я. — До аукционной продажи-то поди далеко!

— Эх, если так и дальше пойдет! — Заречный махнул рукой.

— Слушался бы Василия и не связывался с мошенниками!

Кинрю открыл дверцу и влез в экипаж, за ним по очереди забрались в карету и мы.

Кучер на козлах натянул поводья, стегнул лошадей, и мы тронулись с Пречистенки на Тверской бульвар, где располагался известный клуб.

Уже когда мы подъезжали к рассвеченному подъезду, я обратился к своему старому другу:

— У меня к тебе, mon ami, небольшая просьба!

— Слушаю, — Заречный обратился весь во внимание.

И я изложил ему суть дела, которая заключалась в том, чтобы он представил меня в клубе Запашного как одного из самых богатых людей северной столицы, страстно желающего испробовать свои силы в игре. Я уповал на то, что Гастролер не ведал еще о моих талантах.

— Так ты желаешь сойти за новичка? — переспросил поручик.