Добрый ангел смерти - Андрей Курков

Гуля обернулась. Ее красивое лицо выражало удивление, сменившееся через мгновение мудрой полуулыбкой.

— Не надо за меня волноваться, — сказала она. — Я здесь выросла… Это я должна за тебя волноваться…

— Почему? — теперь уже удивился я.

— Потому, что ты — мой и я должна заботиться о тебе…

— Я — твой, а ты — моя? — спросил я ее, произнося слова медленно и слишком членораздельно, сам вслушиваясь в них, боясь услышать нотки пошлости или банальности и еще больше боясь услышать их в ее ответе на этот странный вопрос.

— Нет, — спокойно сказала Гуля. — Ты — мой…

— А ты? — снова спросил я, начиная запутываться в ее логике.

— А я — рядом… Тебя спасла наша верблюдица…

— Так я, значит, ваш, а не твой, — сказал я, кивая, припомнив последний разговор с Джамшедом. Теперь для меня становился яснее смысл слов старика.

— Не обижайся, — Гуля улыбнулась, заглядывая своими карими глазами мне в лицо. — Ты — мой. Ты же сам меня выбрал?! Да?

— Потому, что ты мне понравилась, — ответил я, но голос мой прозвучал грустно.

— Но это же хорошо, когда подарок выбирает своего будущего хозяина, — сказала Гуля, заглядывая в котелок с водой, висевший над хрустящим костром.

Я замолчал. Ее последние слова меня окончательно добили. Я, стало быть, был подарком…

Я сидел на подстилке, уткнувшись взглядом во все еще застывшего хамелеончика, изображавшего, по всей видимости, собственное чучело.

Гуля поднесла мне пиалу с зеленым чаем и предложила на своей ладони несколько шариков сыра. Я взял один, сунул в рот, стал катать его языком, «раскатывая» по небу его солоноватый вкус.

Гуля присела рядом. Посмотрела н меня, потом, проследив за направлением моего взгляда, увидела хамелеончика.

— Какой красивый! — произнесла она, чуть наклонившись вперед, i Мне показалось, что хамелеончик, услышав ее слова, испуганно дернулся и посмотрел на нее.

Постепенно я успокоился, смирился с ее словами. Может, действительно нет ничего плохого или даже странного в том, что подарок сам выбирает, кому он хочет принадлежать… По крайней мере на протяжении тысячелетий у женщин, которые часто становились подарками, такого выбора не было.

Солнце поднималось. Мы сидели рядом на полосатой подстилке и таком же покрывале. Пили чай, катали языками во рту сырные шарики, смотрели на хамелеона, поочередно смотревшего на нас.

— А я очень испугался, — признался я наконец Гуле. — Верблюдица захрапела, потащила рюкзак куда-то. Я вскочил, а тебя — нет…

— Хатема захрапела? — удивленно переспросила Гуля. Она поднялась, оставив пиалку на подстилке. Подошла к верблюдице, погладила ее, посмотрела на след рюкзака, протащенного на пару шагов в сторону. Потом пошла по этому следу дальше, в сторону, противоположную следу рюкзака. Прошла метров тридцать, остановилась.

— Коля! — крикнула она оттуда. — Подойди! Я подошел и увидел вмятинки-следы на песке. Это были одиночные следы. Кто-то дошел до этого места, потом остановился, присел, потом снова встал, потоптался и пошел назад.

Тут же я вспомнил следы, которые видел поутру вокруг себя на берегу Каспия. Сказать ли Гуле об этом? Или она испугается?

— Это не казах, — спокойно сказала Гуля.

— Откуда ты знаешь? — удивился я.

— Казахи по песку не бегают, а здесь кто-то убегал… Мы молча вернулись к верблюдице. Собрали вещи. На песке осталось только покрывало со вцепившимся в него хамелеоном. Я не знал, как с ним поступить.

— Он хочет, чтобы мы его с собой взяли, — сказала Гуля.

Я вздохнул. Брать его в руки не хотелось, хоть я вроде бы и знал, что хамелеоны не кусаются.

— Говорят, что хамелеон приносит удачу кочевникам… — задумчиво произнесла Гуля.

Она присела перед ним на корточки, погладила его, и он сделал какой-то шаткий шаг, повернул к ней маленькую уродливую мордочку, так не похожую на его же ночной неподвижный величественный профиль.

«Вот почему он любит бродить ночью, — подумал я. — Нужно бродить тогда, когда ты кажешься красивым…»

Гуля сложила покрывало, а хамелеон стоял рядом на песке, следя за ее действиями.

— Сейчас мы тебе найдем место, — сказала ему Гуля. Потом, когда вся поклажа была уже на верблюде, она подняла хамелеона и посадила его на мой сине-желтый рюкзак. Хамелеон, вцепившись лапками в желтую часть рюкзака, пожелтел, потом перешел на синюю и так же быстро посинел. Там он и замер в ожидании дороги.

Я надел свою остроконечную войлочную шапку — подарок Джамшеда подарку его дочери — и мы тронулись в путь. Мы шли чуть впереди Хатемы, а повод верблюдицы был в руках у Гули. Она, казалось, была хозяйкой и раскинувшихся вокруг песков, и нашего маленького каравана, и все еще виднеющихся вдали, но никак не приближающихся холмов.