Добрый ангел смерти - Андрей Курков

Утром, когда я проснулся, Гуля сидела на моем рюкзаке на ковре юрты и смотрела на меня. Рядом стояла наполненная водой канистра.

Я понял, что меня «собрали» в дорогу. Вспомнился странный ночной разговор и недопетая песня Наташи.

Я взглядом поискал Джамшеда, но его в юрте не было. Джамшед сидел на песке. Солнце было еще не жаркое и он, задумчиво уставившись в песок, о чем-то думал. Я подошел к нему:

— Доброе утро.

— Здравствуй, — ответил он, подняв голову.

— Джамшед, — обратился я мягким вежливым голосом. — А куда мне дальше? Как лучше к Форту-Шевченко выйти?

— Гуля дорогу знает, — ответил он.

— Вы ее со мной отпускаете? — удивился я, все еще не веря в происходящее.

— Послушай, — Джамшед посмотрел мне в глаза. — Тебя спасла моя верблюдица, и ты теперь обязан делать, как я хочу… Ты сам выбрал Гулю…

— Да, но… а она хочет?

— Когда отец кочует с двумя дочерьми — о нем думают плохо. Значит, что никто дочерей в жены не хочет взять…

— Да, но вы же меня не знаете! — все еще не понимая ситуации, продолжал я, хотя самому уже показалось глупым продолжать этот разговор, тем более что Гуля мне действительно понравилась.

— Тебя спасла моя верблюдица, — устало повторил Джамшед. — От тебя пахнет корицей, значит человек ты хороший, исполненный духа, который переживет тебя и сохранит о тебе память в другом человеке…

Я замолчал, стоя между юртой и Джамшедом. О чем спорить? Еще не хватало, чтобы я стал отговаривать старика отпустить со мною красавицу дочь.

Я просто кивнул. Вернулся в юрту.

Гуля что-то делала с моей тряпичной постелью. Как-то переворачивала отдельные ее части, перекладывала сложенные куски материи снизу наверх, словно меняла белье.

Услышав мое дыхание, обернулась и улыбнулась мне немного застенчиво. Она снова была в белых штанах, выглядывавших из-под длинной рубахи-платья синего цвета с коротеньким стоячим воротничком.

— Что, пойдем? — спросил я, думая о том, что еще ни разу, кажется, не слышал ее голоса.

— Пойдем, — ответила она. — Надо только Наташу подождать, она за сыром пошла…

— Куда? — удивился я, понимая, что ни базара, ни гастронома поблизости быть не может.

— Тут недалеко Марат кочует, племянник отца. У него коз много — сыр делает… Чай будешь?

Я кивнул. Потом понял, что кроме их кефира ничего еще не ел за последние дни. И — странное дело — аппетита до сих пор не было. Только на губах ощущалась сухость.

Гуля вышла из юрты и вернулась пиалой зеленого несладкого чая.

Я присел на ковер, пытаясь сложить ноги так же, как это делал, присаживаясь, Джамшед. Сесть я сел, но при этом в коленях так хрустнуло, что Гуля обернулась. Я почувствовал себя виноватым, совершенно не понимая, откуда взялось это чувство.

Сидел, медленно пил зеленый чай, с его помощью растягивая время. Наконец вернулась Наташа. Зашла в юрту, перед этим перебросившись парой слов с отцом по-казахски. В руках — полотняный мешочек. Она протянула его Гуле молча и едва заметно кивнув головой. Гуля, взяв мешочек в руки, вытащила оттуда несколько маленьких белых шариков, выбрала самый маленький из них и бросила в рот. Видно было, как она катает его на языке, словно прислушиваясь к его вкусу. На ее красивом лице возникла легкая, довольная улыбка. Она выкатила шарик язычком на губы, потом взяла его пальцами и протянула мне. Я положил шарик сыра в рот.

После зеленого чая солоновато-горьковатый, с кислинкой вкус этого шарика быстро разлился по рту. Язык ощутил приятную прохладу. И вдыхаемый мною воздух словно обогащался этим вкусом, перенося его в легкие, из-за чего приятная прохлада проникла внутрь меня. А вместе с ней какое-то физическое спокойствие.

Спокойствие тела, а не души. Хотя душа тоже была спокойна. Я уже не думал о словах Джамшеда. Жизнь оказалась проще слов: ожидание сыра сменилось вкусом сыра. Вкус сыра передался дыханию. Дыхание, наполненное этим вкусом, принесло приятное состояние, спокойствие и уверенность. Ожидание дороги вот-вот должно было смениться дорогою.

Через полчаса Джамшед помог забросить связанные рюкзак и канистру на верблюдицу Хатему. Туда же забросили двойной баул с вещами Гули.

— Дойдете до холмов, — сказал Джамшед. — Потом Хатему отпустите. Она сюда вернется.

Как прощаться с Джамшедом, я не знал. Будь он русским — я просто бы обнял его. Но, будь он русским, не отпустил бы он со мной свою дочь. А если б и отпустил, то пришлось бы мне называть его «папой» и пить с ним на посошок.

Пока я думал, Джамшед сам подошел, сам надел на мою голову войлочную белую остроконечную шапку и протянул мне руку.

— Счастливой дороги, — сказал он. — Если будешь ее бить, — он кивнул на Гулю, — не бей по лицу!

Я автоматически кивнул, хотя потом, когда мы уже пошли рядом с верблюдицей, эти последние слова Джамшеда показались мне дикостью.

Но до того, как я об этом подумал, у меня возникло желание как-то ответить на его подарок. Я вытащил из рюкзака и подарил ему брезентовую палатку.