Маска Атрея - Эндрю Джеймс Хартли

По дороге из археологического музея Дебора остановилась у киоска на обочине и купила ярко-желтый рюкзак — весь ее багаж на данный момент. Потом зашла в самый недорогой с виду магазин, какой смогла найти, и набила рюкзак одеждой, смутно удивляясь, не означает ли это, что она намерена провести здесь больше двух дней. Она купила футболки, шорты, хлопковое белье, довольно откровенный купальник, который, возможно, был маловат, и длинное белое платье из мягкой воздухопроницаемой ткани — наверное, муслина. Оно выглядело очень греческим, или по крайней мере Дебора по невежеству решила, что оно очень греческое в классическом смысле. Здесь все женщины выглядели типично европейскими: молодые — модно-яркие, вызывающие мысли и о щегольстве, и о милой сексуальной наивности; старые — в нелепых шалях поверх бесформенных черных платьев, в которых, вероятно, они чувствовали себя как в персональных микроволновках. Дебора надеялась, что покупки помогут ей смешаться с толпой. Как оказалось, зря. Она была выше всех — и мужчин, и женщин, — и почти все время чувствовала бесцеремонные заинтересованные взгляды.

На улице Фемистоклеус Дебора нашла большой книжный магазин с хорошим выбором путеводителей и исторических исследований на английском языке. Купила несколько монографий по археологии и искусству, некоторые из которых видела на полках Ричарда, и двухтомник в мягкой обложке — «Мифы Древней Греции» Роберта Грейвса. После музея в голове возникла каша из классических сюжетов, заставившая ее четко осознать, сколько всего из Гомера, Эсхила и Еврипида она позабыла или никогда не знала. Предстояло наверстывать.

Когда она вернулась в гостиницу, шел уже пятый час. Дебора устала и проголодалась. Очень тянуло отправиться прямо в постель, но надо было перекусить, да и книги манили, как неразвернутый подарок. Часа полтора она читала, потом быстренько приняла душ, надела что-то из новой одежды и снова вышла в сухую пыльную жару, прихватив пару книг с собой.

От площади Синтагма она прошла по Эрмоу и вышла на Плаку, в недавно отреставрированный турецкий центр старого города. Здесь можно было забыть об афинских машинах и бетоне. Вдоль мощеных улочек стояли дома в неоклассическом стиле, православные церкви на перекрестках — сплошь купола и грубый кирпич; многие здания выглядели словно бы уменьшенными. Время от времени попадались совсем древние руины: остатки римской арки, неполная колоннада классического периода. Общая атмосфера этого места успокоила ее, как не смог музей (и несколько загадочный разговор с директором). Таких Афин она почти ожидала, на такие втайне надеялась: процветающий и изысканный город, крепко связанный со своим легендарным прошлым.

Эта мысль пронеслась в голове, когда она подняла голову и бросила первый взгляд на сам Акрополь и часть здания с колоннами (дорическими или ионическими — с такого расстояния не разглядеть), пронизанными золотым светом. Дебора замерла как завороженная. Из путеводителя следовало, что она смотрит на часть Пропилеев, или храм Афины-Ники, а не на сам Парфенон, который был значительно больше. Светлый мрамор, казалось, сиял, вспыхивая внутренним огнем, придававшим ему какой-то сверхъестественный вид.

Там, гласили легенды, отец Тесея ожидал вестей о сыне, отправившемся сражаться с Минотавром в лабиринте под Кносским дворцом на Крите. Тесей обещал в случае успеха поднять на корабле белый парус, однако, победив, забыл об обещании. Когда его корабль вошел в гавань — по-прежнему под черным парусом, — царь Эгей решил, что сын погиб, и бросился с обрыва в море, получившее его имя.

Легенды... Город определенно ими дышал. Может быть, именно это и влекло людей вроде Ричарда или, коли на то пошло, самого Шлимана. В таком месте истории о воюющих богах и героях действительно могли быть истинными.

Дебора съела кебаб из баранины и салат из помидоров, черных оливок и сыра фета прямо на улице, в таверне под названием «Пять братьев». Она читала (в том числе для того, чтобы избавиться от романтического интереса официантов) и наблюдала за вездесущими тощими котами, снующими между ножек стульев. То, что сказал греческий гость Ричарда Элейн Шотридж (мол, сыр в ее пирожках не уступает по вкусу продукту с его родины), было в лучшем случае вежливостью, в худшем — сарказмом. Вот здесь был настоящий сыр: влажный, соленый и острый, прекрасно дополненный легкой сладостью сбрызнутых оливковым маслом помидоров. Она прочитала достаточно, чтобы убедить себя подняться до самого Акрополя, расплатилась и вышла.