Приз для принцев - Рекс Стаут

- Я не верю в это.

Он открыл рот, чтобы заговорить, но она прервала его:

- Месье Науманн, это какая-то ошибка. Я уверена в этом; не знаю, почему я не сержусь на вас, хотя должна была бы. Вы не знаете Алину. Она самая лучшая и прекрасная женщина на свете. Она так добра ко мне, как могла быть добра родная мать. Я не очень знаю жизнь, но способна думать самостоятельно и понимаю: то, что вы рассказали мне, - невозможно.

- Но я же говорил вам, что она выдала себя своими действиями, когда я рассказал ей, что видел фотографию.

Виви покачала головой:

- Это ваше воображение. Вам хотелось, чтобы она была виновна. Девушка на мгновение остановилась, потом продолжила слегка дрожащим голосом: - Видите ли, месье, я люблю ее. Я не могу вас слушать. Если же вы настаиваете, то я должна просить вас... я должна попрощаться.

- Простите меня... у меня были добрые намерения, - неловко оправдывался Науманн, поднимаясь с кресла.

Девушка откликнулась:

- Я не сомневаюсь в этом, но вы несправедливы по отношению к ней:

Науманн, стоя перед ней и стараясь, чтобы голос не выдал его, произнес:

- Тогда... раз вы этого хотите... прощайте, мадемуазель.

Он подождал мгновение, но она ничего не ответила, и он направился к двери. Он уже переступил порог холла, когда услышал сзади ее голос, такой тихий, что он едва долетел до его ушей.

- Не уходите.

Он обернулся; Виви поднялась с кресла и стояла, глядя на него. Он подошел к ней.

- Вы что-то сказали, мадемуазель?

Она, глядя ему прямо в глаза, быстро проговорила:

- Да. Зачем вам уходить? Разве мы не можем быть друзьями? Именно друзьями, если вы не против.

- Но вы мне сказали... вы сказали, что я вас обидел.

- Разве я не могу простить вас?

Науманну хотелось взять ее милое, серьезное личико в свои ладони и поцеловать ее в хорошенькие, трепещущие губки. Вместо этого он взял ее руку и, легко коснувшись ее губами, сказал:

- Это привилегия каждой женщины.

Виви улыбнулась... очень серьезной улыбкой:

- Но вы больше ничего не должны говорить об Алине.

Науманн нахмурился:

- Мне трудно это обещать.

- Но вы должны. Видите ли, вам надо быть очень осторожным, чтобы снова не рассердить меня, поскольку я только что простила вас.

Она стояла, с улыбкой глядя на него с новым, почти лукавым выражением, в то время как молодой человек молча пристально вглядывался в нее. Что такого особенного есть в лице этой девушки, что помимо воли привлекает его? Ее свежесть и юность? Возможно; но он знал тысячи похожих на нее. Ее наивная откровенность?

Но ему всегда не нравилось это в женщинах. Впрочем, он быстро оставил этот безнадежный анализ и сказал:

- Итак, о мадемуазель Солини больше ни слова... во всяком случае, сейчас.

- Очень мило с вашей стороны, - спокойно ответила Виви. - Теперь мы просто можем говорить друг с другом.

Чем они и занимались весьма успешно около двух часов. Науманн больше говорил, а Виви больше слушала. Девушка со всепоглощающим интересом отнеслась и к его школьным проделкам, и к его философскому самолюбованию, что ужасно льстило рассказчику. Оказалось, что их взгляды во многом замечательно совпадают, поскольку она соглашалась со всем, что он почтил своей поддержкой.

Один раз, однако, - возможно, только для того, чтобы показать ему, что у нее тоже есть собственное мнение, - она принялась опровергать его утверждение о том, что все мыслящие люди видят в Шопенгауэре разрушителя христианства; и (да позволено будет произнести это самым тихим шепотом) от философа не осталось бы и мокрого места, если бы Науманн не остановился в самом разгаре своей аргументации поэтому только, что она велела подать чай.

К этому времени они уже стали кем-то вроде старых друзей, и церемония чаепития проходила совершенно неформально. Она вспомнила, что в свой предыдущий визит он брал два кусочка лимона, и это вызвало у него трепет удовольствия.

Прислуживающая девушка объявила, что булок нет.

Виви вопросительно посмотрела на Науманна.

- Тартинки? - предложил он.

Виви кивнула.

Молодой человек заметил, что тартинки с абрикосами - просто деликатес.

- Конечно, - с важностью заявила Виви, - ведь я делаю их сама.

- Да?! Правда? Дайте мне еще одну.

Он съел четыре штуки, Виви смеялась над ним.

- Вы заболеете... правда заболеете, - объявила она, погрозив ему пальцем. - Переедание не есть доказательство дружбы, даже если тартинки делала я сама. Это очень грубая лесть.

- Вы правы, - сказал Науманн, - это доказательство любви... - и, помолчав, добавил: - К тартинкам.

Он задержался еще на полчаса, потом собрался уходить. Наступил вечер; в небольшой библиотеке стало так темно, что они с трудом различали лица друг друга. Виви зажгла свет.

- Господи боже! - воскликнул вдруг Науманн. - Уже больше пяти часов, а я должен был появиться в миссии в четыре!

Виви не придала особого значения этим его словам, лишь была несколько озадачена его небрежным отношением к своим обязанностям.

- Итак, мы - друзья? - спросила она в дверях. - Вы не собираетесь забыть меня, как делали это раньше?

- Я вам больше друг, чем вы думаете, - откликнулся он. - И я докажу это. Au revoir {До свидания (фр.)}.

Она наблюдала сквозь стеклянную дверь, как он быстро сбегает по ступеням и удаляется по дороге.

Медленно возвращаясь в библиотеку, она услышала, как у их дома остановился экипаж, и поспешила в свое кресло перед камином. Вскоре входная дверь открылась и она услышала в холле голос Алины.

- Нет, не благодарите меня, месье. Я сама получила большое удовольствие.

Потом послышался прямо-таки мурлыкающий голос Жюля Шаво:

- Ах, вы дали мне надежду на счастье.

Виви глубже забилась в кресло, глядя на огонь, улыбаясь и бормоча себе под нос:

- Счастье? Кажется, я начинаю понимать, что это такое.