И в сердце нож - Честер Хаймз

Воздух напоминал по густоте гороховый суп, от сизого табачного дыма, аромата дешевых духов, запаха потных тел, алкоголя, жаркого, гнилых зубов можно было рехнуться.

Между роялем и этажеркой с телевизором и радиолой стоял покрашенный бронзовой краской гроб. Подковообразный венок лилий украшал его, словно шею лошади, выигравшей Кентуккийское дерби и совершающей теперь круг почета.

Мейми Пуллен сказала юной супруге Джонни Перри:

— Дульси, я хочу с тобой поговорить.

— Господи, — фыркнула Дульси, — неужели, тетя Мейми, вы не можете оставить меня в покое?

Худая, длинная, изможденная годам и тяжкого труда фигура Мейми в черном шелковом платье, шлейф которого волочился по полу, окаменела от решимости. У Мейми был такой вид, словно ее окатило всеми водами на земле и тем не менее не запачкало грязью.

Она решительно схватила Дульси за руку, отвела в ванную и закрыла дверь на задвижку.

Куколка внимательно следила за ними через комнату. Покинув Чарли Чинка, она подошла к Аламене и отвела ее в сторонку.

— Видала?

— Что видала? — не поняла Аламена.

— Мейми отвела Дульси в сортир и заперла дверь.

Аламена уставилась на нее с любопытством и спросила:

— Ну и что?

— Что это у них завелись за секреты?

— Откуда мне знать?

Куколка нахмурилась, из-за чего наивное выражение, обычно не сходившее с ее лица, исчезло. У нее была коричневая кожа, стройная фигура и неплохая смекалка, которую она скрывала за глуповатой миной. На ней было оранжевое шелковое платье в обтяжку, а бижутерия могла утянуть ее на дно, случись ей оказаться в воде. Она танцевала в кабаре отеля «Парадиз», и вид у нее был преуспевающий.

— Это просто смешно — в такой момент, — сказала она и лукаво осведомилась: — А Джонни что-нибудь получит по наследству?

Аламена воздела брови. Не имела ли Куколка виды на Джонни?

— Спроси у него сама, солнышко, — посоветовала Аламена.

— Зачем? Я лучше спрошу Вэла.

Аламена зловредно улыбнулась:

— Осторожнее, подруга. Дульси очень следит за девочками своего брата.

— Эта стерва лучше пусть занимается своими делами. Она так виснет на Чарли, что это просто неприлично!

— Теперь, когда умер Большой Джо, у нее только прибавится прыти, — сказала Аламена, и на лицо ее упала тень.

Когда-то она была такой же, как Куколка, но десять лет сделали свое дело. Она по-прежнему выглядела очень неплохо в фиолетовом шелковом платье с высоким воротом, но глаза говорили, что их хозяйке уже на все наплевать.

— Вэл не годится против Джонни, а Чарли не дает Дульси покоя и рано или поздно доиграется.

— Вот этого-то я и не понимаю, — озадаченно проговорила Куколка. — Чего это он так выставляется? Разве что он хочет завести Джонни.

Аламена вздохнула, и пальцы ее затеребили воротник платья.

— Надо, чтобы кто-то сказал ему: у Джонни в черепе серебряная пластинка, и она, похоже, сильно давит ему на мозги.

— Разве можно что-то втолковать этому желтому негру? — возразила Куколка. — Ты только посмотри на него.

Они проводили взглядом крупного желтокожего мужчину. Он пробирался к двери, расталкивая гостей так, словно его что-то разъярило. Потом он вышел и хлопнул дверью.

— Притворяется, что недоволен тем, что Дульси и Мейми заперлись в сортире, а на самом деле он просто хочет убраться от нее подальше, пока не пришел Джонни.

— Почему бы тебе не догнать его и не смерить ему температуру? — коварно предложила Аламена. — Ты весь вечер не выпускала его руки.

— Меня совершенно не интересует этот любимец пьяниц, — сказала Куколка.

Чинк работал барменом в Университетском клубе на Восточной 48-й улице. Он неплохо зарабатывал, общался с гарлемскими пижонами и мог иметь десятки таких, как Куколка.

— С каких это пор он тебя не интересует? — саркастически осведомилась Аламена. — С тех пор как он ушел и хлопнул дверью?

— Так или иначе, мне надо найти Вэла, — буркнула Куколка. Она отошла от Аламены и вскоре удалилась из квартиры.

Мейми Пуллен сидела на опущенной крышке унитаза и говорила:

— Дульси, детка, держись подальше от Чарли Чинка. Я очень за тебя волнуюсь.

Дульси скорчила рожицу своему собственному отражению в зеркале. Она стояла, прижавшись к краю раковины, отчего ее облегающее платье соблазнительно натянулось на крутых ягодицах.

— Я стараюсь, тетя Мейми, — сказала она, похлопывая по своим желто-оранжевым кудряшкам, окаймлявшим ее оливковое личико, похожее на сердечко. — Но вы же знаете Чарли. Он постоянно маячит у меня перед глазами, хоть и знает, что мне до него нет дела.

Мейми скептически хмыкнула. Она не одобряла нынешнюю гарлемскую моду на чернокожих блондинок. Ее тревожные старческие глаза уставились на вызывающую пестроту Дульси: переливающиеся всеми цветами радуги туфли на высоченном каблуке, ожерелье из розового жемчуга, часики с брильянтами, браслет с изумрудом, еще один тяжелый браслет из золота, два брильянтовых кольца на левой руке и рубиновое кольцо на правой. Розовые жемчужины в серьгах походили на окаменевшие и увеличенные до невозможности икринки.

Окончив осмотр Дульси, Мейми изрекла:

— Могу сказать одно, милочка: зря ты так сегодня расфуфырилась…

Дульси яростно взметнула свои глаза с длинными ресницами, но, натолкнувшись на критический взгляд старухи, тут же их опустила, уставилась на простые мужские туфли Мейми, видневшиеся из-под черного длинного шелкового платья.

— Чем плох мой вид? — воинственно осведомилась Дульси.

— Твоя одежда ничего в тебе не скрывает, — сухо заметила Мейми и, прежде чем Дульси успела что-то ответить, спросила: — Что произошло между Джонни и Чинком у Дики Уэллса в прошлую субботу?

Над верхней губой Дульси показались капельки пота.

— Все одно и то же. Джонни так меня ревнует, что когда-нибудь он на этой почве рехнется.

— А зачем ты его подзуживаешь? Разве обязательно вертеть задом перед первым встречным мужчиной?

Дульси изобразила праведное негодование.

— Мы с Чинком дружили еще до того, как я познакомилась с Джонни. Я не понимаю, почему я не имею права с ним поздороваться. Джонни, между прочим, не забывает своих прежних пассий, а у нас с Чинком вообще ничего не было…

— Детка, ты же не хочешь сказать, что весь сыр-бор разгорелся только потому, что ты поздоровалась с Чинком?

— Хотите — верьте, хотите — нет, но это так. Я, Вэл и Джонни сидели за столом, а потом подошел Чинк и спросил меня: «Ну что, твоя золотая жила еще не иссякла?» Все в Гарлеме знают, что Чинк зовет Джонни «моей золотой жилой», и если у Джонни в башке было бы хоть две извилины, он бы только посмеялся. Но он вскочил, вынул ножик и стал орать, что научит сукина сына правилам хорошего тона. Тогда и Чинк вытащил ножик. Если бы их не разняли Вэл, Джо Тернер и Цезарь, Джонни бы наломал дров. А так ничего не случилось, если не считать поваленных столов-стульев. Никто ничего бы не заметил, но нашлись истерички, которые подняли жуткий крик: им показалось, что вот-вот начнется настоящее кровопролитие.