Отмщенный - Кирилл Казанцев

«Что это со мной? — подумала Катя. — Привожу домой кого попало».

— Ты… — начала она. — Вы… — и запнулась.

— Тот парень ушел, — хрипловато вымолвил мужчина. — Теперь я за него.

— Я спала? — тупо спросила она.

— Спала, — кивнул собеседник. — По обоюдному, так сказать, согласию сторон.

— Но что случилось? Ты решил сменить имидж?

— Да. — Улыбка стала шире и ярче. — Я подумал, что предыдущий имидж тебя чем-то не устраивал. Надоело быть бомжом, — более популярно объяснил Павел. — Ты уснула, я нашел чудовищно опасную бритву, ржавые ножницы, огрызок зеркала… На всю операцию ушло пятнадцать минут. Потом я принял ванну… — Ее глаза недоуменно блеснули. Он объяснил нормально: — Точнее говоря, я принял бак. Не тот, про который ты подумала, другой. Он стоял в сенях, под грудой необходимых в хозяйстве вещей. Обычный хозяйский бак — когда здесь жили люди, им ежедневно пользовались. В баке была вода. За много лет она протухла, зацвела, но вода, знаешь ли, и в Африке вода. А одежду я нашел на чердаке в старом комоде. Она была сложена аккуратной стопочкой и почти не испортилась. Здесь жила хозяйственная женщина.

— Да, это покойная бабушка моего покойного мужа… Она скончалась на стыке тысячелетий…

— Как видишь, все прозаично. Как во сне?

— Спасибо, там все хорошо… Спецназ не приходил? — задала она еще один глупый вопрос.

— Нет, они сказали, что придут позднее. По этому случаю — обрати внимание, — он показал на открытую крышку подпола, — все мое хозяйство находится внутри. Как только раздастся вкрадчивый стук, я должен скатиться вниз и захлопнуть крышку. Тропинка протоптана. На это уйдет секунд пятнадцать. А тебе придется впустить гостей, и тогда уж сама решай, будешь меня закладывать или нет. Честно говоря, я устал с тобой воевать. Сама определись, чего хочешь.

На женское чело улеглась тень нерешительности. Она уперлась взглядом в пустую коньячную бутылку. До текущей секунды она удачно сливалась с «продуктовым набором».

— Ты выпил весь коньяк? — забеспокоилась Катя.

— Мне было скучно, — смутился Павел.

— Но это мой коньяк!

— Не кричи. — Он приложил палец к губам. — Коньяк — дело наживное. Он силы дает. Я вчера и сегодня не только воевал и с тобой отношения выяснял, но и почти не спал. Извини, но твою сырокопченую колбасу я тоже съел.

— Ты пользуешься моей беззащитностью, — расстроилась Катя. — Как твоя рана?

— Нормально, немного побаливает… — Он поднялся с табуретки, добрел, держась за бок, до стены и сел на пол, привалившись затылком к вздувшейся штукатурке. — Так удобнее, — объяснил он. — И к земле ближе. Рана не страшная, все в порядке, пару дней поболит и перестанет… Все в порядке, Катя. — Он продолжал улыбаться, но улыбка потускнела, и глаза потухли. — Я видел в окно, как спецназ обшаривает поселок. Их много — этакая большая недружная семья. Ловят очень опасного преступника… Скоро они уйдут, и я тоже уйду. А если не уйдут, то попытаюсь пролезть через их заслоны. Не волнуйся, скоро ты сможешь уехать.

Он закрыл глаза. Напряглась и задрожала жилка на виске. Женщина смотрела на него распахнутыми глазами и не могла их оторвать. Все происходящее было чрезвычайно странно. Такое необычное, все в диковинку. Возникла мысль, что она знает этого парня целую тысячу лет. Он выглядел нестарым — внешний вид соответствовал возрасту. Но чувствовалось, что жизнь его не баловала. Напряженный, жилистый, вены выделялись на руках и на шее. Сложение спортивное, но в теле накопился избыток усталости — она ее чувствовала, как будто это тело принадлежало ей.

— Расскажи свою историю, — внезапно попросила Катя.

Он вздрогнул, посмотрел на нее с толикой удивления и начал приглушенно повествовать. И вновь извечный кошмар вставал перед глазами. Девяносто пятый год, быстротечная Власовка, такой хороший день — и ласковые, чувственные глаза Людмилы, которые гнались за ним в первые годы заключения. Они преследовали его постоянно, а с какого-то времени стали мутнеть, покрываться пылью забвения, превратились в мираж… Четыре пьяных ублюдка, физиономии которых намертво впечатались в мозг, а впоследствии выяснилось, что они работают в милиции… Жестокая несправедливость, обида, отчаяние, ненависть к российским правоохранительным органам как таковым — в любом их проявлении.

— Больно вспоминать, — надтреснутым голосом вещал Павел. — Уконопатили на восемнадцать лет — за изнасилование, которого я не совершал, и за убийство, совершенное с целью самообороны. Ты бы видела, с какими рожами они на меня набросились — до смерти бы забили… Пока сидел, скончались родители — они и в 95-м были не очень молодыми, а эта история их совсем подкосила. Добиться справедливости не смог, у ментов в районе все было схвачено, они себя там чувствовали, как на собственной кухне. И суды со следствием — одна камарилья. Ну, хорошо, полная уголовная ответственность наступает с шестнадцати лет. Но при этом лицам моложе восемнадцати НИ ЗА КАКОЕ преступление не могут дать больше десятки. Это закон. Но ничего, дали, не постеснялись — видимо, в виде «исключения»… Первые годы сидел под Воркутой, потом перевели в Белорецк под Красноярском, потом этапом — в солнечный Магадан, где и отбыл большую часть срока в колонии общего режима. Отсидел шестнадцать с гаком, думал, дотяну, но нет, случилась отвратительная история. Стукач пытался клинья под меня забить, настроить против мужиков — видно, получил задание от «кума»… ну, это офицер из оперчасти, у нас с ним были сложные отношения. Драка, труп, убийство по неосторожности — ну, не ожидал, что он развалится от одного удара и затылок у него, как у младенца. Потом тошнило неделю — гнида, подонок, ничтожный червяк, а все равно ведь живой… В общем, добавили пять лет к общему сроку. А вот это уже было невыносимо… И на стенку лез, и с собой хотел покончить. Оставалось два года до вольной жизни, а теперь вот — бац! — и уже семь. Бежал с блатными через год с копейками — как в песне: по тундре, по железной дороге. Кто под сцепкой, кто под брюхом вагона. Имелась там мелкая узкоколейка — щебень в грузовых вагонах возили… Это было ровно год назад, 4 августа 2012 года. Что случилось с блатарями, не знаю — вовремя отклеился от компании. Не прельщала, знаешь ли, блатная жизнь. Да и планы имелись в этой жизни. Сделал все возможное, чтобы не попасться, бежал и днем, и ночью, ехал на перекладных — по зимникам, по проселкам…

— И все же двоих ты убил, — печально заметила Катя. — А говорил, что не убийца.

— Это было в прошлом, — возразил Павел. — Ты знаешь, при каких обстоятельствах. Этим я тоже не горжусь. Можешь верить моим словам… можешь не верить.

— Ты не похож на человека, отсидевшего полжизни в тюрьме, — наблюдательно заметила Катя.

Он снисходительно улыбнулся:

— Год назад я был похож на такого человека… Десять месяцев отсиживался на дне — в одном славном сибирском городке, названия которого тебе лучше не знать. Познакомился с хорошей женщиной — она была старше меня на восемь лет. Поставил себе задачу: сделать все, чтобы стать нормальным человеком. На зоне я много читал, был в курсе новостей. На воле продолжал это делать. Развивал грамотную речь — женщина, с которой жил, преподавала русский язык и литературу. Я пропустил целую уйму лет, за это время в мире произошла научно-техническая революция. Сотовые телефоны, компьютеры, Интернет. В 95-м этого не было. А если было, то в зачаточном состоянии. Изменилась вся жизнь! Я вернулся в другую страну — в чем-то хорошую, продвинутую, в чем-то ужасную, дремучую… Я освоил компьютер, научился ориентироваться во всемирной паутине, освоил планшет, мобильник, навигатор, цифровую технику — прочие гаджеты, долго и нудно разбирался в хитросплетениях современной политики и жизни вообще. И знаешь, пришел к удивительному выводу: как ни крути, а все осталось по-прежнему — народ работает, чиновники воруют, менты творят, чего хотят. И все мы приговорены к высшей мере наказания — проживанию в этой стране.