После любви - Виктория Платова

– Не думаю, что это выход. Человек, о котором яговорю, – совсем не ждет от меня послания.

– Может, он ждет послания от кого-нибудьдругого? – вполне резонно замечает бармен. – И тогда все равноподойдет. Как его зовут?

В вопросе нет ничего сверхъестественного, но он застает меняврасплох. Фрэнки, возможно, бывал в «Cannoe Rose», то же можно сказать оМерседес, кого из двоих выбрать? Кого? Я стою перед двумя совершенноодинаковыми, наглухо закрытыми дверями, стоит мне толкнуть не ту – и тему с блуждающимпо Парижу баром можно будет закрыть навсегда.

– Фрэнки, – наконец произношу я. – Его зовутФрэнки.

– Я не знаю никого по имени Фрэнки.

Вот он, приговор! Но так просто я не сдамся.

– Неужели вам известны все имена?

– Тех, кто заглядывает сюда чаще чем один раз, –да. – Бармен подмигивает мне и принимается протирать стаканы, и без тогочистые. – Вон тот парень – алжирец. Его зовут Али, он приходит сюда почетвергам и субботам. А сегодня как раз четверг. Или суббота?

– Понятия не имею.

Я действительно не знаю, четверг сегодня или суббота, я неуверена насчет времени суток, лишь одно не вызывает сомнений – с алжирцем яугадала.

– Ай-ай, красотка! – не-Шон одобрительно цокаетязыком. – Хорошо, что вы появились. Видите теплую компашку? Самый дальнийот нас столик…

– И что?

– Не пропускают ни одного матча национальной сборной.Колесят за ней по всему свету. Гийом, Жан-Клод, Жан-Анри и просто Жан, и ещекоротышка Венсан по прозвищу Хорек. Страшные люди, любители почесать кулаки очужие челюсти. Лучше им не попадаться, но вас они не тронут.

– Почему?

– Не тронут, и все. У нас тишь да гладь. Дажеотъявленные мерзавцы ведут себя так, как будто только вернулись с приема впосольстве Суринама.

– Тишь да гладь, я вижу.

Второй стакан джина (в отличие от первого, выпитого залпом)я лишь потягиваю. Странно, но обычной реакции на алкоголь не наступило, ячувствую себя просто замечательно. «Cannoe Rose» и вправду выдающеесязаведение. Оно стоит того, чтобы вернуться сюда еще раз.

– …а как насчет девяти убийств? Два из них былиритуальными и два – на почве расовой ненависти. Кажется, так…

Белоголовый бармен смеется так заразительно, он так широкооткрывает рот, что я вижу две железные коронки в самой глубине – справа ислева.

– Вы хорошо осведомлены для посетителя, пришедшего сюдав первый раз.

– Я ведь не утверждала, что заглянула сюда случайно…

– Случайно сюда не попадешь, – повторяет не-Шонмои собственные слова, сказанные пять минут назад. – А что касаетсяубийств – мрачные слухи о них сильно преувеличены.

– Их не было?

– Были.

– Их было не девять?

– Их было ровно девять.

– Тогда в чем же преувеличение?

– Они не были зверскими. И это случилось давно. Оченьдавно. Когда «Саппое Rose» располагался совсем в другом месте.

– Этот бар все время переезжал с места на место.

– Точно, красотка! У этого бара сердце бродяги, развеможно его за это винить? А что касается убийств… Они совершались в те времена,когда люди еще были романтичны. Были сентиментальны. Когда они плакали надсловами из песен – как дети…

– И убивали.

– И убивали, как дети. Из любви, из ненависти, носовсем не расовой. Из желания обладать. Из желания получить то, что получитьневозможно.

– И это оправдывает убийства?

– Это делает их понятными.

Похоже, не-Шона чрезвычайно волнует эта тема. Настолько, чтои без того ярко-голубые глаза становятся нестерпимо-голубыми, а морщины – вседо единой! – разглаживаются, на секунду явив миру не позднего, а раннегоБонда.

– Время таких убийств ушло безвозвратно, мир сталциничным. Теперь убивают совсем по другим причинам.

Располосованное горло Фрэнки – совсем другая причина. Помоей спине пробегает холодок, и зачем я только завела дурацкий разговор обубийствах? Я могла поговорить с барменом о кино, которое снималось вокрестностях «Саппое Rose», или о шпионах, работающих под прикрытием: с кем жееще говорить о них, как не с точной копией агента 007?..

– Из тех, романтических убийств я не застал ниодного, – в голосе бармена сквозят нотки сожаления. – Последнее былосовершено за неделю до того, как я впервые встал за стойку. Но и потом здесьслучалось много интересного. И случается до сих пор. И может еще случиться.

– С кем?

– Да с кем угодно. С любым, кто заглядывает сюда чаще,чем один раз.

– Я поняла – это реклама вашего бара, – японимающе подмигиваю не-Шону.

– Не совсем так, – не-Шон понимающе подмигиваетмне и снова опрокидывает горлышко бутылки с джином в мой неосмотрительнопоставленный на стойку стакан. – Повторить?

– Выбора нет. – Выпитое раньше незаметно настроиломеня на философский лад. – Это тоже за счет заведения?

– Это – нет.

Нет так нет, нет – и черт с ним. Тем более что в этот раз япью не в одиночестве. Ко мне присоединяется сам бармен, плеснувший в стопкуспиртное совсем из другой бутылки.

– То, о чем я говорил, – не реклама. Случитсяможет разное – и не всегда хорошее. Но пусть хоть что-то случается. Этоозначает, что мы еще живы.

– Да. Как ни странно – мы еще живы.

Только теперь я начинаю понимать все коварство джина и моегособеседника заодно: стойка, батареи бутылок и шеренги стаканов плывут у меняперед глазами, а стеклянная чаша со спичками раскачивается подобно фонарю наветру. Стекло аквариума то приближается, то удаляется, рыбы за ним приобрелисовершенно фантастические очертания, и я готова поклясться, что даже Ясин –повелитель моря Ясин! – никогда не видел таких причудливых созданий. Алюди… Люди за столиками тоже преобразились, они стали бестелесны, бесплотны, яимею дело с небрежно расписанным театральным задником, с эскизом еще ненаписанной картины.

Я совершила непростительную глупость – еще одну в рядудругих глупостей, не стоило лакать горячительное на голодный желудок, ведь я неела со вчерашнего вечера. Да и скромный бутерброд в марракешском аэропортутрудно назвать едой.

Возьми себя в руки, Сашa! Соберись.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Вдох-выдох -

прощай, Джонни До!

видишь, я уже могу дышать -

без тебя…

не волнуйся, смотри на вещи проще, Джонни До!

видишь, я уже могу дышать -