Война на истощение - Владимир Дудченко

— Замуж меня отдают, — тихо произнесла Мариам. — А я не хочу за него!..

И она откровенно рассказала Полещуку печальную, но в общем-то обычную для патриархального Египта историю о том, что ее собираются отдать замуж за старого вдовца из их деревни, хромого и некрасивого, но богатого. У которого большой дом, много земли и трое детей… У моих родителей, сказала Мариам, это — единственная возможность выбраться из нищеты. А он ждал, когда мне исполнится 16 лет…

Полещук слушал откровения молодой египтянки и думал о том, что ее рассказ очень похож на сюжеты из индийских или местных фильмов, столь любимых зрителями в Союзе. Реальная жизнь, пришел он к выводу, бывает более драматичной, чем фантазии сценаристов и режиссеров.

— Я твердо решила, — сказала Мариам, — не пойду за него замуж! Лучше убегу в Каир!

— Против воли родителей? — удивился Полещук.

— Больше мне ничего не остается, — потупила глаза молодая египтянка. — Найду там работу, поживу, стану на ноги, а потом повинюсь перед родителями… Но с этим жить не буду. Никогда!

Полещук зажег сигарету и бросил взгляд на торговцев-египтян, прислушивавшихся к его разговору с Мариам. Ее будущее в Каире легко предсказуемо, подумал он. В лучшем случае — служанка, а в худшем, при такой внешности — панель…

— Ты мне не сказал, как твое имя, эфенди? — спросила девушка.

— Искяндер, — ответил Полещук.

— Искяндер? — вопросительно сказала она. — Странное имя… Не наше…

— Я и есть не ваш, я — русский.

— Русский? Настоящий русский? Не может быть! Ты же по-нашему говоришь! — воскликнула Мариам, и торговцы, как по команде, повернули головы в их сторону.

— А тебя, девушка, не накажут за то, что ты так свободно общаешься с незнакомым мужчиной? — понизив голос, спросил ее Полещук. — Это же харам, запретно!

— Это у мусульман харам, — ответила Мариам. — А я — христианка! — Она показала свое запястье с вытатуированным крестиком и гордо добавила:

— Ты видишь, русский? Я коптка! Слушай, Искяндер, возьми меня замуж! Я же красивая, ты сам сказал! У нас будут красивые дети…

— Да ты что, девочка?! — отшатнулся от нее Полещук. — Это невозможно! Я — иностранец и к тому же — военный!

Он посмотрел налево, на торговцев и застывшего с чашечкой кофе сержанта-водителя. Все молча смотрели на него и девчонку.

Неожиданное продолжение египетской мелодрамы, подумал Полещук. Этого еще не хватало по дороге на фронт!

— Поехали! — крикнул он сержанту. — Ялла бина!

Полещук положил на мешок с арахисом еще одну фунтовую банкноту, погладил египтянку по голове, заглянул в ее красивые карие глаза, подернутые печалью, и сказал:

— Инти гямиля! Будь счастлива, египетская Маша! А мне пора ехать на войну! Пока, сестренка!

Мариам еще долго смотрела вслед так понравившемуся ей парню в камуфляжной рубашке с темным пятном от пота на спине, иностранцу-хаваге, говорившему с едва заметным акцентом. «Ну почему я такая несчастная? — думала она. — Русский… Где эта его далекая Россия?» Она присела на корточки, достала маленькое круглое зеркальце, посмотрелась в него, поправила платок на голове, и, тяжело вздохнув, стала наполнять бумажные кулечки арахисом.

Слева под навесом что-то оживленно обсуждали собравшиеся в кучку мужчины-торговцы. По косым взглядам в ее сторону Мариам догадывалась, что они говорят о ней…

А Полещук, сидевший на ободранном сиденье старенького грузовика, натужно набиравшего скорость по дороге в Исмаилию, представлял, какой бы он произвел фурор, вернувшись в Союз с красивой феллашкой по имени Мариам. Он повернул голову и посмотрел на сержанта-водителя. Тот крутил руль, обгоняя семенящих осликов с небольшими тележками, наполненными овощами и фруктами, и молчал…