Мент. Разборки под прикрытием - Александр Золотько

Дурацкий, никому не нужный разговор. Всё понятно… Он узнал то, что хотел узнать… Ради чего же он теперь продолжает эту болтовню, продираясь сквозь пустые слова, головную боль и отвращение к самому себе… Узнать, что стояло в самом начале, какой камешек обрушил эту лавину на людей? Он это узнал… Что дальше? Он ведь не только за этим шел. Найти виновника и наказать… Наказать…

– Вы хотели забрать себе архив? – Рубин уже не спрашивал – утверждал и обвинял. – Вам всем нужен только он… Не получите вы его… не получите… Все вы… свиньи… мнящие себя сильными и властными… а я вас всех… всех!

– Никто не имеет права делать такое с людьми, пусть даже такими, как Мастер, Олег, Сергеев… Никто не смеет так уродовать людей…

– Они не люди!.. Я видел их с… с первого класса. Дети… Все привыкли к благоглупости, что дети чисты, что из них может получиться кто угодно, нужно только приложить немного усилий… Чушь! Чушь! В них уже все заложено с самого рожденья… Вся жизнь читается в их глазах… Это было смешно, все – семья и школа – борются за формирование его души, а мне достаточно только пошевелить пальцем, чтобы его сущность…

Гринчук шагнул к старику, левая рука сжала горло…

– Давай, – прохрипел Рубин. – Видишь? Достаточно одного слова, одной фразы, и ты уже готов убивать… безоружного старика. Я ведь еще тогда, во время первой беседы понял, что ты – убийца. Хочешь остаться…

Гринчук почувствовал, как под рукой дернулся кадык Рубина, понял, что еще секунда, и пальцы сомнут горло, как кусок пластилина… Гринчук попытался разжать руку… приказал себе – разжать…

Рубин закашлялся. И нельзя было понять – кашель это или смех.

Гринчук вытер руку о брюки.

– Ты… их всех убил… ты знал, что убьешь их… ради чего? Ради идеи? Справедливости ради, правосудия для?.. Так и я отправлял на смерть ради идеи… подтверждения своей правоты… – Рубин выдавливал из себя слова с хрипом, с надрывом, будто встали они ему поперек горла, не давали дышать, и он говорил, чтобы получить возможность дышать… Очистить легкие и глотку… – Ты хотел правосудия?

– Я просто хотел наказать… тебя… Я не знал, кто ты, не знал, кто стоит за всем этим, но я наказать…

– Убить…

– Наказать… убить… не знаю…

– Так какое право ты имеешь меня судить? Я такой же преступник, как и ты… Ты – как я… Ты же любишь натравливать людей друг на друга, убить их руками друг друга… Они виновны? Потому, что ты так считаешь? Потому, что ты так решил? Но ведь и я… Не было среди них жертв… Не было! Они делали это с удовольствием и наслаждением… И ты сейчас вершишь свое правосудие с наслаждением…

Пощечина прозвучала в подвале резко и звонко.

– Вот… – удовлетворенно прошептал Рубин, вытирая кровь с губ, – так здорово ударить слабого… сколько раз ты вот так бил человека? Ты не думал, что ты и тебе подобные, только играете в справедливость? Вы ловите преступников, страшных и кровавых… вся машина власти, деньги и сила против… против одиночки… И вы гордитесь этим? Тычешь свое удостоверение, словно щит, понимаешь, что всякий, кто видит его – испугается… не тебя, не твоих глаз, ума или ловкости… Испугаются того, что стоит за тобой, высится за твоими плечами… Вот это – да! Это – страшно… А так – вы пустышки. А я…

– А кто ты? Ты сумел подчинить себе… И что? Не всесильная организация, не государство – одиночка тебя расколол… заставил раскрыться… Не потому, что так нужно по закону, нет. А из-за личной ненависти. И, думаешь, я сейчас испытываю радость? Наслаждаюсь победой? Меня тошнит… я не могу оттереть свои руки от крови и грязи… я достал тебя… и стал убийцей…

– Ты им всегда был… Самые страшные пытки и изощренные планы придумывают те, кому не придется самим их исполнять. Это ты убил всех… Ты убивал взглядом, прикосновением… А теперь ты стоишь передо мной, и понимаешь, что нужно, наконец, решиться. Убить своими руками, не имея никакого оправдания, кроме желания убить. Возьми меня, арестуй… И тогда тот, кому в руки я попаду, станет меня оберегать… Я… Я буду для вас всех высшей ценностью… Ты это понимаешь… Для тебя только один выход – убить меня… Если ты действительно всё хочешь остановить… задушить, размозжить голову старику… Давай, решай… В любом случае – я победил… – Рубин закашлялся. – Я – победил… Часть моего архива попала в руки… Они взорвут…

– Не взорвут. Тут вам не повезло… Они сами взорвались. Михаил не просто видел, как Сергеев прячет сумки, он положил в них взрывчатку и радиовзрыватель… Нужно было, что б ваш архив погиб на глазах группы… Чтобы все знали – нет больше архива. Нет, – Гринчук присел на корточки перед Рубиным. – Всё – чисто. Нет архива, нет того, кто его создавал, вы ведь все так добротно вывели на покойного Черного Тамплиера. Только мы вдвоем знаем, что настоящий, полный архив есть только у вас в мозгу. И теперь…

Рубин засмеялся.

– Нет, вы себе представьте, только представьте – я по крупинкам, по щепочкам все собирал, осторожно, одними легкими прикосновениями заставлял людей выполнять мои приказы, а тут, из-за какой-то ерунды, из-за случайности… – Рубин не смог говорить из-за смеха…

Лицо Рубина вдруг изменилось, просветлело, взгляд скользнул вверх, за спину Гринчука. Гринчук обернулся… Попытался обернуться, чтобы увидеть… Выстрел – и что-то ударило в спину Гринчука, швырнуло на цементный пол и перехватило дыхание…

Черт… Гринчук попытался встать, но руки не держали. Гринчук осторожно положил голову на пол, щекой прижался к шершавому цементу…

– Здравствуй, Дима! – засмеялся Рубин. – Здравствуй, милый…

Гринчук лежал неподвижно. Боль навалилась на него, стараясь вдавить в цемент.

– Как самочувствие? – спросил Стоянов. – Больно?

Гринчук молчал. Главное – не двигаться, и тогда боль, может быть, о нем забудет, перестанет обращать на него внимание…

– А вы говорите – ничтожество, – сказал Рубин. – А он единственный из всех – единственный – нашел меня четыре года назад, вычислил и пришел поговорить…

Гринчук не видел их, только слышал голоса. Радостный, немного истеричный, – Рубина, и, безжизненный, – Стоянова.

– Он меня вычислил…

– Догадался, – сказал Стоянов. – Догадался и пришел поговорить…

– Представляете, он принес с собой пассатижи, чтобы пытать меня, чтобы я отдал ему архив… Это было так больно – лишиться ногтя, но в итоге мы договорились.

– Он все держит в голове. У него абсолютная память. Он читает листок, сжигает его – и всё! Всё! Представляешь, подполковник, какой облом! У меня рядом столько возможностей – и ни фига я не могу… – Стоянов, судя по звуку, спустился по лестнице.

– И мы договорились, – радостный, счастливый говорок Рубина. – Я сделаю его своим наследником. Правда, без обмана. Он не хочет довольствоваться частью, ему нужно всё… Он был единственным, кто знал обо мне всё… И единственный, кто сотрудничал со мной не из страха, а…

– Из жадности, – прошептал Гринчук.