Бронированные жилеты - Леонид Словин

Быстро светало.

Несколько сотрудников института, ехавших в автобусе, подошли к полковнику — заместителю начальника главка:

— Мы свидетели. На наших глазах инспектор избил таксиста. Вот наши фамилии… Выволок из машины и стал избивать.

— Госавтоинспектор? — уточнил заместитель начальника главка.

— Да. МО-14562. Он сейчас здесь.

Возвращались снова вдвоем.

Надя, как потерпевшая, ехала со следователем. Бетин был задержан, Неудобнов мертв.

Игумнова и Бакланова отпустили.

Как свидетели, они мало что видели, мало успели. Только гнали преступников по Московской кольцевой и потом подбежали к машине после автоматной очереди.

Всё.

Если не считать, что Бакланов несколько раз врезал по лицу задержанному.

Последствия этого обещали быть для него гибельными.

Новый заместитель начальника главка, переведенный вместе с группой сотрудников КГБ на усиление в милицию, тут же приказал начальнику УГАИ срочно проверить жалобу и ему лично доложить.

— На проверку три часа. При подтверждении выгнать. Без скидок на стаж и прошлые заслуги — чистить милицейские конюшни следовало только так — железной рукой.

— Слушаюсь.

Начальник УГАИ знал, что при новом начальстве ему тоже не служить.

На то, правда, были иные причины. В том числе и «блатные» номера на машинах серии ММЗ от "00–00" до "00–60", которые он лично сам в своем кабинете презентовал вместе с закатанными в целлофане документами "Без права проверки" коррумпированным воротилам из Главного управления торговли.

Было уже светло.

Бакланов не гнал, словно давая машине остыть и успокоиться.

Говорили о пустяках. О Московской кольцевой.

— Планировали две четырехполосные, — объяснил Бакланов. — С трехсполовиноюметровой разделительной полосой. Газон, трава… Чтобы свет не слепил…

"Интересно: как скоро они нас выгонят?" — думал Игумнов.

Рабочий день их обоих закончился. Можно было ехать домой, но именно сегодня это было бы недостойно мужчины.

"Мальчика обидели? Дитя хочет сисю… Прибежал! — Еще хуже было объявиться у Нади, хотя она ждала его все эти годы, и Бог весть, сколько еще будет ждать. — Вести двойную жизнь! Снова помешать ей начать все сначала!.."

— …В левой полосе планировался скоростной поток — не ниже семидесяти километров. Справа брусчатка для того, кто задремал за рулем… — Бакланов сказал безо всякого перехода, что в это время думал. — Мы их задержали, Игумнов. Сегодня, и завтра, и послезавтра никого из женщин в Домодедове уже не убьют… Причина — мы с тобой!

— Откуда этот полковник? — спросил Игумнов про зама, который с ходу решил судьбу Бакланова.

— Из транспортного КГБ.

— Знаешь его?

— Их всех видишь, когда они приезжают в аэропорт.

— Ты и Козлова знаешь? — Игумнов заинтересовался. — Он тоже с транспорта.

— Козлов? Какой из себя?

— Рыжий.

— Конечно, он дня три назад подходил.

— К тебе?

— Ну! У них угон самолета был. Авиалайнер Душанбе — Оренбург — Москва… Они посадили его в Воронеже.

Игумнов перебил: — Помнишь фамилию разыскиваемого? Остроконь?

— Да, — Бакланов удивился.

— И Козлов тоже летал в Воронеж?

— Ну да, он там разбирался… Слушай, Игумнов… — Бакланов спохватился. — Мне с вечера еще надо было на лесоторговый склад. Внести деньги за рейку. Может, заедем? Там дел на пять минут…

— Сначала я позвоню. — Игумнов посмотрел на часы. — У тебя ждет?

— Ждет. Главное — чтобы к началу работы склада. Пока не разъехались. Тебе в отдел?

— Звонить? Нет, одному другу. Заедем по пути?

У ближайшего автомата Бакланов его высадил. Игумнов вошел в кабину, набрал номер учреждения. Там в эту ночь тоже не спали.

Замминистра Жернаков, которому генерал Скубилин сразу же доложил, что директор ресторана освобожден, впервые за эти дни почувствовал себя спокойно. У него возникло давно не приходившее к нему чувство успеха.

Даже будучи одним из наиболее влиятельных в министерстве людей, в кругу равных он никогда не ощущал собственной самостоятельности. Задачей его было пропускать через себя то, что шло сверху, словно через большую живую трубу. "Дальше вниз!" Иногда в этой трубе обнаруживались течения, в том числе и противоположные, и тогда это становилось особенно сложно — пропускать каждое в своем направлении.

Помогал ориентир — первый заместитель министра. Его мнение. И в этом, последнем, деле директора вокзального ресторана оно было выражено ясно и недвусмысленно. В виде просьбы об услуге — освобождении директора ресторана Гийо.

Все знали, что шеф в бурной своей личной жизни любит бывать среди людей, стоящих прочно на собственных ногах, — тех, кто распределяет материальные блага. Было естественным, что и он кое-чем был им обязан.

Жернаков приказал соединить его с первым, как только он появится.

— Он заедет в министерство, — был ответ. — Но не раньше двадцати трех…

Случай был необычным: первый заместитель обычно на работе не задерживался.

— Ничего, — заметил Жернаков. — Дождусь. У меня у самого полно дел.

С весны еще начали готовить концерт к Дню советской милиции. Министр требовал, чтобы в концерте участвовали самые популярные в стране актеры. Всегда лично приходил на него и приводил своих друзей с Самого Верха.

Два соперничающих между собой сектора, готовившие концерт, не брезговали ничем, чтобы выведать тайные привязанности и вкусы Самого, Самих, Их жен, Близких.

Духом благополучия, пришедшим взамен показной скромности и внешнего аскетизма, тянуло с Верха. «Мерседесы», дачи, ковры, «винчестеры», дубленки и антиквариат создавали зримый фон среды министерского обитания. В заявлениях, исчезавших в пучине канцелярской переписки, тонули упоминания о каких-то драгоценностях, церковных реликвиях, иконах, крестах и картинах, которые изымались у преступников и пропадали без следа.

Вплотную, словно спаренные мясорубки, обращенные друг к другу, крутились в разные стороны механизмы с противоположными функциями — задачей одного было любой ценой обеспечить ирреальную, не существующую нигде в мире высокую раскрываемость, второго — обеспечить соблюдение закона внутри министерства. Где-то между ними беспомощно барахтались внизу сотрудники.

Была уже ночь, когда из приемной позвонили:

— Идите. А то он сейчас уедет.

— Иду.

Жернаков поднялся к зеркалу, оправил китель. Первый зам судил о работе по одежке: мог накричать, одернуть по поводу малейшего нарушения формы. Некий остряк нарек это явление «чурбанизацией», за что вскоре оставил министерство.