Хокуман-отель (сборник) - Анатолий Ромов

Сомнение было не только в том, что так понравившиеся ему Субботин и Вологдин все-таки что-то от него скрывали, но и в некоторых частностях. Утром он подытожил эти частности на бумаге. Встав в восемь, Пластов принял ванну, позавтракал, сел за стол и написал в блокноте: «Субботин – Вологдин – генераторы УМО – Ступак – выяснить подоплеку?» Помедлил, подчеркнул фамилию «Субботин» и дописал еще одно слово: «облегчение?». Попытался еще раз вспомнить вчерашний разговор до последнего слова. Дело было именно в облегчении, которое испытал Субботин и, кажется, Вологдин, когда оба узнали, что о генераторах УМО Пластову рассказал Ступак. А когда они насторожились? Насторожились они после слова «генератор». Почему же то, что о генераторах ему сообщил Ступак, их так успокоило? Ведь, по словам Субботина, генераторы УМО – примитивные конструкции, не представляющие интереса? Да, без всякого сомнения, если он решится взяться за дело Глебова, надо будет прежде всего выяснить, что за всем этим скрывается, разобраться в тонкостях.

Только он подумал, что сделать это нужно впрямую, спросив о генераторах УМО самого Глебова, как раздался звонок. Открыв входную дверь, увидел девушку лет двадцати. Одета в отлично сшитый костюм «тальер» с модной низкой застежкой и большим воротником. Увидев Пластова, девушка растерянно улыбнулась:

– Ради бога, не сердитесь за этот неожиданный визит. Поверьте, у меня чрезвычайные обстоятельства. Меня зовут Елизавета Николаевна Глебова. Вы господин Пластов?

– Совершенно верно, я Пластов. Проходите, Елизавета Николаевна.

Подождав, пока девушка сядет в кабинете, спросил:

– Насколько я понимаю, вы дочь Николая Николаевича Глебова?

Вдруг, уткнувшись лицом в ладони, девушка разрыдалась. Плач этот был почти беззвучен, только вздрагивали плечи. Пластов попытался успокоить ее:

– Елизавета Николаевна, перестаньте, прошу вас… Подождите, я дам вам воды.

Пригнулся и услышал:

– Н-не нужно. воды. п-пожалуйста. Арсений Дмитриевич. – Морщась, вдруг стала снимать с безымянного пальца кольцо. Он глянул мельком: перстень дорогой, старинной работы, с четырьмя крупными бриллиантами чистой воды.

– Что вы делаете?

– Вот, возьмите. Оно ваше. – Не глядя на него, она положила кольцо на край стола. – Только спасите папу. Ну пожалуйста. – Ее лицо кривилось, она судорожно дышала.

– Сейчас же наденьте кольцо. Вы с ума сошли! Елизавета Николаевна, слышите? Я очень прошу, наденьте, иначе я не буду с вами разговаривать!

Всхлипывая, она судорожно надела кольцо на палец. Сказала, глядя в пространство:

– Все равно это к-кольцо в-ваше.

Он попытался говорить спокойно, это было трудно, в конце концов, не каждый день видишь таких красавиц.

– Откуда вы узнали обо мне?

– Владимир Иванович Тиргин. Мне сказал. Что с папой кончено. Он разорен. Поймите, я не боюсь бедности… Я всегда найду себе работу… Но отец и мама… Особенно если будет суд. Они не выдержат. Это конец, вы понимаете, конец! – Она опять зашлась слезами.

«Тиргин, – подумал Пластов. – Нет, с ним обязательно нужно поговорить».

– Пока еще ничего не известно, Елизавета Николаевна.

– Все известно. Все. Если дойдет до процесса, это каторга. Но только. Только я просто не понимаю, что происходит. Все вокруг уверены, что завод поджег папа. Но ведь ему не нужны деньги, ему нужно совсем другое. – Она закрыла лицо руками, замотала головой.

Он дал ей воды, она стала пить, расплескивая воду.

– Успокойтесь. Вы сказали – все уверены, что завод поджег ваш отец. Кто эти «все»?

Девушка поставила стакан на стол, все еще глядя куда-то за плечо Пластова.

– Ну все. Рабочие. Сотрудники. Страховое общество.

– Страховое общество можно понять.

– Трояновского тоже можно понять? Он ведь считался другом семьи, много лет приходил к нам, а теперь? Теперь отказывается даже брать дело! Трус! – Губы Лизы крепко сжались, глаза потемнели.

– Скажем лучше так: не трус, а расчетливый человек.

– Никакой он не расчетливый человек, а мерзавец и трус. Но когда я узнала, что так считает и Всеволод Вениаминович.