Чеченский след - Фридрих Незнанский

Вечером приехали в деревню, куда было назначено, заграничные журналисты — два мужика и баба, англичане, фотоаппаратами обвешаны все. С видеокамерой… Мамед принял их в одном из домов.

— Скажите, — спросила женщина, поправляя белокурую прядь — красивая, лицо такое серьезное, загорелая, но в шортах — вот до чего не стесняется, — каковы идейные истоки вашей войны?

Мамед дождался, пока Аслан перевел. Вид у Мамеда был важный, бороду за это время отрастил, раздался, арафатка на голове…

— Священная война, джихад, — стал он лениво объяснять, — против неверных.

— Но вам не кажется, что это дикость? — удивилась журналистка. — Мы все, значит, неверные? Вы же, как нам сказали, образованный человек. Разве не может быть в мире много религий? Разве Бог при этом не един?

— Нет бога, кроме Аллаха, — наставительно произнес Мамед, — и Магомет — пророк его…

— И чего же вы хотите?

— Свободы и независимости Чечни. Разве мы не имеем на это права? Разве мы не можем жить по нашим собственным законам, завещанным нам предками? Зачем вы заставляете жить нас по вашим законам? У вас — свои, у нас — свои. У нас, как вы говорите, своя религия. Так же как и в Индии. Почему вы не воюете с Индией?

Далее беседа текла более-менее предсказуемо. Мамед напрягся, вспомнил свое философское образование — вот оно когда пригодилось, — надо было произвести на буржуйских журналистов самое благоприятное впечатление. Вроде как все мы тут культурные люди, просто философия у нас такая… Рассказывал он о том, что жизнь в стране должна проходить по законам шариата, что публичные казни необходимы для устрашения и установления беспрекословного подчинения закону.

— Я лучше знаю, что нужно моему народу. Если у вас есть смертная казнь, почему у нас нельзя? Только у вас она не действует. Это не умно. Ее никто не видит, она не действует. Лучше сильно наказать одного, чем немного — многих…

Мамед вздохнул.

По окончании беседы журналистов по его приказу накормили как следует настоящим восточным обедом. Уехали они очень довольные…

А Аслан после того вечера ходил молчаливый, совершенно надутый — очень ему не понравилось все, что Мамед сказал. Ну и пусть его…

Но тут и третий поворот наступил в жизни Мамеда. Отряд его попал под обстрел, кто-то местоположение выдал. Начался бой, это Мамед прекрасно помнит, а остальное — обрывками. Холмики помнит, стрельба частая, танки подъезжают… А потом, помнит, прилетел вертолет, сбросил аккуратно несколько бомб — и только и видели его отряд. Половина убитыми лежат, половина разбежалась, один Мамед стоит с непокрытой головой посередине поля и думает, что ему теперь делать…

Повезло ему. От федералов он ушел уж неизвестно каким чудом. Поднялся в горы — прав был брат, горы всегда помогут, — бродил там, питался тем, что находил, пооборвался, потом спустился в одно селенье, побирался там, а потом потихоньку-потихоньку до столицы добрался.

К счастью, очень известен он не был, в лицо и по документам его никто не знал, в органах на него ничего не было… Направился тогда Мамед прямо в ставку… К главным. Там-то его как раз знали и заслуги его перед отечеством очень ценили. И брата его любили и знали. И тут так получилось, что вовремя пришел к сильным мира сего Мамед, они как раз новое правительство в это время формировали. Ну и по старым связям — через того же дядю Гасана прошло, — короче, назначили Мамеда замминистра иностранных дел Ичкерии… В который раз Аллах его призрел и на гребне волны вынес, когда другие утонули. Уверился Мамед, что судьба его для великих дел предназначает.

Стал Мамед к новой должности привыкать. Сперва в Чечне порядок наводил, с мелочью всякой расправлялся для виду. А вот теперь снова настало время Мамеду в Москву вернуться, уже в официальном качестве. Как представитель республики… Три машины у него, людей своих он взял — телохранителей двух и старого своего помощника — тоже выжил, значит. Приехал, семью повидал, жену — крику было… Дети за это время подросли. В общем, опять доволен был Мамед. Снова начнется жизнь спокойная, обществом признанная.

Только одна заноза в сердце сидела — переводчик Аслан. Не проследил вовремя за этим Мамед — а тот, говорят, выжил, теперь тоже в Москву направился, на розыски сына своего незаконного… Это Мамеду совсем некстати было. Больше из пленных не выжил никто, никто ничего про него не знал и, соответственно, сказать никому не мог. В лицо его никто бы не узнал… А тогда, когда он к Аслану приходил разговаривать, Мамед имел неосторожность лицо открывать. Кто же знал…

Так что просил Мамед выследить, куда Аслан поедет, и придержать Аслана в надежном месте до разговора с ним, Мамедом. Честно говоря, была у Мамеда мысль — вдруг парень на его сторону перейдет, он ведь теперь лицо официальное, серьезное, противозаконными делами не занимается, наоборот, готов своей стране пользу приносить. А ну, как Аслану это понравится?

Только эту маленькую проблемку осталось в Москве решить — и будет Мамед безупречной репутации человеком, кристальным и для службы на высоких постах в новом государстве вполне пригодным — опять же, с высшим образованием.