Ничейная земля - Илья Бушмин

— Мы были в полиции тогда. Нас послали. Нас просто послали. Сказали, что мелочью не занимаются. Дежурный просто отшил нас и все, — Даутова горько хмыкнула. — Мы же из Ямы. Люди второго сорта.

— Я тоже из Ямы, — сказал Поляков. — С дежурным мы разберемся. По крайней мере, попытаемся. Он не должен был так поступать.

— В нашей стране многие поступают совсем не так, как должны. Поэтому все вокруг похоже на один большой дурдом.

Поляков вздохнул.

— Понимаю. Но сейчас в нашем поселке снова убивают девочек. Помогите нам поймать его. Вашей дочери повезло. Другим нет. Простите за киношную фразу, но он будет убивать и дальше, если его не остановить.

Вечером искать дом Даутовой было нереально: ливень лил, как из ведра. Поляков остался ночевать у родителей. Впервые за много лет. Поэтому сон к нему не шел очень долго. Он пялился в черноту потолка, слушал тиканье часов, которое так быстро убаюкивало его в детстве, и кашель спящего в родительской комнате отца, и размышлял о странном порядке вещей, из которых сплетена жизнь.

Даутова сдалась. И позвонила Рамиле. Теперь уже сама Даутова уговаривала дочь согласиться на встречу с опером, за что он был благодарен женщине. В конце концов, с помощью тех же доводов и увещеваний, сдалась и Рамиля.

Она работала на рынке в Промышленном районе, на проспекте братьев Кирсановых. Поляков добрался до него только через час, потому что по пути заскочил — взять служебную машину, а заодно захватить в кабинете фоторобот маньяка.

Рамиля была смуглой, невысокой, но крепко сбитой девушкой с раскосыми черными глазами. Очень похожа на мать. Она пряталась от накрапывающего монотонного дождя под навесом торговой палатки, в которой торговала тапочками, шлепанцами и носками.

— Была зима, — поведала девушка, распрощавшись с очередным потенциальным покупателем, который так ничего и не приобрел. — Сугробы, метель, снег. Я возвращалась из города, от подружки.

— Через переезд или по Котова?

— Ни там, ни там. Через первый квартал.

Поляков кивнул. С высоты птичьего полета Яма, если очертить ее границы, была похожа на смесь перевернутой птицы в полете и джойстика для современной компьютерной игровой системы. Изогнутая центральная часть, окаймленная улицей Котова сверху и упирающаяся в лесной массив снизу, и два своеобразных крыла, западное и восточное. Они тянулись вдоль того самого лесного массива с одной стороны, а также мебельной фабрики и заброшенного завода железобетонных конструкций с других сторон. Первый квартал был в западном «крыле» поселка.

— Я спускалась вниз по Грязнуле… Знаете Грязнулю?

— Улица. Конечно, знаю.

— Я как раз спускалась по Грязнуле вниз. Темно, кусты, дома, все ставни закрыты. И людей никого, потому что уже десять вечера. Я шла одна. Подружка должна была меня проводить, но к ней там парень пришел… В общем, я пошла одна. Страшновато было, конечно, но я ведь в Яме все знаю, чего мне боятся?

— Где он на вас напал?

— Вот прямо там. Иду я по тропинке. Узкая, два человека не разойдутся, а снега вокруг — почти по пояс. Тогда снегопады большие были… Услышала я хруст снега за спиной. Обернуться даже не успела. Он напал и просто повалил меня в снег. Я лицом вниз упала, все забилось сразу — нос, рот, глаза. Пока отплевалась, попыталась закричать… И тогда он начал меня душить.

— Чем?

— Сразу-то я не поняла. Потом только сообразила. Моим же шарфом. Черный такой. Мне мама связала. Собственным шарфом, понимаете?

Поляков не просто понимал. Он убеждался, что речь идет о том самом убийце, которого они ищут. Одна из особенностей его почерка заключалась именно в этом. Душить жертву чем-то из ее вещей.

— А дальше помните?

— Такое забудешь. Ой, секунду.

Девушка отвлеклась на очередного человека, выплывшего из толпы к ее палатке. Прячась под зонтик, тот прощупывал тапочки в переднем ряду. И, так ничего и не спросив, испарился. Рамиля пожала плечами и вернулась.

— Я тогда спортом занималась. Три раза в неделю в Промышленный ездила, в наш ДК, помните?

— Где дискотека проходила?

— Это вечером. А днем там кружки и секции были. Я ходила на легкую атлетику. Летом по стадиону бегали, зимой в зале занимались. Поэтому я сообразила, что главное сейчас — как-то постараться встать на ноги и убежать. Но он… Он сильный очень был. Я ничего не могла поделать. А он душил, тянул, хрипел за спиной. Я упиралась, как могла… А потом он поволок меня.

— Куда?

— Вниз. За шарф. Натянул его вокруг шеи и поволок. Я хрипела, у меня в глазах уже темнеть начало… А он тащит меня по тропинке, тащит, и рычит, подвывает даже как-то, как… шакал какой-то, или гиена… Пока не дотащил до того дома.

— Какого дома?

— Там дом стоял, в котором никто не жил. Прямо на спуске, около тропинки, почти на углу. Сколько помню, все время ставни заколочены были. Ворота сначала покосились, потом упали, потом их на доски кто-то растащил. Ну, сами знаете, как это в Яме бывает. А дом тогда не трогали вовсе. И вот я сквозь туман — а в глазах уже пелена такая стояла, и искры только плясали перед глазами… И вот я сквозь это все вижу, что он меня в тот самый двор затаскивает. Бросил там, в сугроб, сам сверху прыгнул. На меня. Уселся. Рукой за лицо схватился. Крепко, ногти в кожу впились… А сам смотрит мне в глаза. И скалится, как собака. Все зубы видно…