Игра без козырей - Андрей Воронин

Смирнов провел девушку в свою комнату так, что никто не заметил их появления. Сразу же задернул шторы, закрыл дверь на ключ.

– Вот тебе водка, – он вытащил из холодильника бутылку, – учти, она холодная.

Девушка застучала зубами, озябшие пальцы не слушались, она не могла отвернуть пробку.

– Сейчас сделаю.

– В стакан лить не надо, я из горлышка.

– Тебе бы чаю выпить, я к ребятам схожу.

– Не надо, – девушка, завладев бутылкой, принялась жадно глотать из горлышка.

Смирнов отобрал бутылку, когда в ней поубавилось граммов на двести.

– Хватит с тебя!

– Сигарета есть?

– Сперва переоденься, – Смирнов вытащил из сумки запасную одежду – спортивные штаны с лампасами, майку и свитер. Бросил их на кровать. – Надевай, – и отвернулся.

Он слышал, как, чертыхаясь, стягивает с себя одежду его гостья. Он смотрел на ее силуэт, отраженный в полированной дверце шкафа.

– Готово, – дрожа, сказала девушка. Она сидела на кровати, укутавшись в одеяло, высунув из-под него только мокрую голову. – Сволочи! Думали, что им легко будет меня ухлопать! Спрячь меня, увези отсюда.

– Я не знаю, кто ты, не знаю, что натворила, не знаю, почему за тобой гонятся. Может, ты убила кого-нибудь?

– Я бы с удовольствием прикончила кого-нибудь из них, а еще лучше – всех скопом.

Смирнов брезгливо отодвинул ногой мокрую одежду гостьи и присел на кровать.

– Как тебя зовут?

– Маша Пирогова, – словно вспоминая собственное имя, медленно проговорила девушка.

– Меня – Семен Семенович. Откуда ты взялась ночью в ледяной воде?

– Я уже здесь полгода. Я из Смоленска.

– За что тебя ищут?

– Они меня вернуть хотят.

– Кто – они?

– Все. Рыбчинский у них главный.

– Зачем ты им, украла что-нибудь?

– Они меня украли. Документы забрали, я уже два месяца дневного света не видела.

Маша немного согрелась, сбросила одеяло и трясущимися руками принялась приглаживать давно не мытые волосы.

«На проститутку не похожа, – решил Смирнов, разглядывая гостью, – у баб, промышляющих сексом, взгляд не такой». Глянул на руки девушки – ногти короткие, неухоженные, пальцы исцарапаны. Взял Машу за руку, та не стала сопротивляться, посмотрел на локтевой изгиб, следов уколов не нашел.

– Я не ширяюсь, если ты, Семен Семенович, на предмет наркоты меня проверяешь. Я и курю-то редко.

– Здоровье бережешь? Девушка криво усмехнулась:

– Нам не давали сигарет. Хорошо еще, если покормят вовремя.

Только сейчас Смирнов обратил внимание на ее худобу.

– Вас шить заставляют?

– Нет, – Маша Пирогова – захихикала. – Можно подумать, ты не знаешь! Ты же один из них.

– Был бы одним из них – знал бы. Я же Рыбчинскому сейчас не звоню, не сообщаю, что тебя поймал.

Маша задумалась. Постепенно к ней возвращалась ясность мысли.

– Я убежала оттуда, случайно выбралась. Меня внизу держали, – сказала она и тут же спросила:

– Сколько до Варшавы?

– Далеко, девочка, пешком не дойдешь.

– Где мы?

– Под Белостоком. Ты в самом деле не знаешь или придуриваешься? Маша присвистнула:

– Я думала, мы по ту сторону от Варшавы. В будке везли, как скот.

Маша жадно курила, а Смирнов прикидывал, пытаясь понять, что же происходит по ту сторону водохранилища, ведь его машины пошли туда. Самые хреновые подозрения начинали оправдываться. С одной стороны, это радовало, ведь перед отъездом он все-таки решился подойти к Потапчуку, а с другой – пугало.

«Я еще ничего не успел сделать, я лишь оказался втянутым в нехорошее дело, у меня есть шанс достойно выйти из игры».

– Что там происходит?

– Не прикидывайся, ты все знаешь.

– К сожалению, ничего не знаю, – Смирнов понял, что ему надо рассказать девушке правду, тогда и она, возможно, поделится своими секретами. – Я служу в охране, но не у Рыбчинского, охраняю машины, которые приезжают забрать мясо, и отвожу его в Москву.

И тут Маша беззвучно расхохоталась:

– Мясо возишь?

– Да, а что? – пожал плечами Смирнов.

– Наверное, тебе хорошо за это платят.

– Не жалуюсь.

– Мне тоже обещали хорошо платить, когда я пришла в фирму в Смоленске. Говорили, буду в кафе работать официанткой. Я, дура, поверила, даже польский язык учить начала. Но мне он не нужен, там все наши работают, все по-русски говорят. Привезли в Люблин, поселили в каком-то общежитии, документы забрали, сказали, для регистрации в полиции, будто у них там свои люди. Назавтра, мы не успели очухаться, ночью машину подогнали и всех, кто там был, загнали в будку, повезли куда-то. Выгрузили в ангаре, даже окон там не было, стеклоблоки – то ли танки там раньше стояли, то ли ракеты, – надписи на стенах по-русски, от советской армии остались. Потом под землю опустили, мы там и жили. Ни помыться, ни свежим воздухом подышать, если что не так, били. Видишь? – девушка задрала майку и продемонстрировала Смирнову спину – всю в черных синяках.

– Что вы там делаете?

– Отгадай с трех раз.

Смирнов помнил, что Рыбчинский как-то говорил, будто он в подземных хранилищах, оставшихся в военной части, выращивает шампиньоны. Самих шампиньонов он не видел.

– Грибы выращиваете?

– Ты вольтанулся, Семен Семенович, – и Маша, приставив посиневший указательный палец к виску, бешено им завращала, словно хотела просверлить себе череп. – Там лаборатория, наркотики делают. Но нас в нее не пускали, там спецы работают. А мы на подхвате – взвесить, фасовать, разложить по пакетам.

– Что за наркотики?

– Таблетки. Откуда я знаю? Синтетика.

– Страшная вещь.

– Я видела тех, кто к ней уже пристрастился. Достать их в подвале – не проблема, иногда таблетки крошатся, ломаются, Рыбчинский смотрит на это сквозь пальцы. Производство у него дешевое, через полгода человек, глотающий синтетическую дрянь, – считай, уже никто. Мозги отключаются, он становится зомби, ему нужна только доза. Таких из подвала забирает охрана, когда они уже работать не могут.

– Куда?

– Откуда я знаю? Никто оттуда не возвращался, никто не рассказывал. Моя подруга (мы с ней вместе из Смоленска приехали), загнулась вчера вечером. Ее перед этим так избили, что места живого на ней не осталось. Я когда ее мертвой увидела… Мы с ней раньше подолгу говорили, придумывали, как оттуда выбраться, но ничего придумать не могли. Пробовали и с охраной заигрывать, и ходы искали, но там все наглухо заварено решетками. Увидела я ее мертвую и позавидовала, подумала, наверх попадет, свет увидит, свежим воздухом подышит. А тут охранники пришли и заставили меня ее в мешок затолкать, а потом ушли. Я еще услышала, как один другому сказал, что машины пришли за мясом. Я даже думать не стала, вытащила Людку, под нары затолкала, тряпьем забросала, а сама – в мешок, на ее место. Дырку в полиэтилене проковыряла, чтобы дышать можно было Лежу и слушаю, молю Бога, чтобы мешок не открыли. Целый час пролежала, чуть не задохнулась, уже сознание терять начала. Слышу, идут. Я затаилась, чуть дышу, одеревенела. Один подошел, дернул молнию, а ее заело. Он только и увидел, что мои волосы, кровью перепачканные. А волосы у нас с Людкой, как у родных сестер: и цвет одинаковый, и стрижка такая же. Даже застегивать до конца не стали, сбросили на пол, поволокли по лестнице. А потом на тележку, в лифт закатили и наверх подняли. Бросили на рампе и ушли, куда-то их позвали. Я вылезла и бежать, дура, даже мешок не спрятала. А куда бежать, не знаю. Если бы мешок спрятала, то подумали бы, что кто-то тело вместе с мешком увез. А раз мешок расстегнут, значит, живая я, значит, убежала. Побежала. Темно было, территории не знаю, колючку перелезла, ободралась вся. Вижу, сзади прожектора включили, собаки лают, фонарики мелькают. Я бегом к реке…