Три мушкетера в Африке - Енэ Рейтэ

– Послушай, Хопкинс… А ведь Ничейный все-таки… хм…

– Что ты там бормочешь себе под нос? – в сердцах обрушился на меня Хопкинс. С некоторых пор он сделался жутко нервный, прямо не подступись. – Слышать не хочу про этого кретина!

– Ты ведь даже не догадываешься, чего ради он так рвется в Игори! – укоризненно ответил я. – Мотив поступков настоящего мужчины порой скрывается в потаенных глубинах его души.

Каково? По-моему, лучше не скажешь. Но Хопкинса такими тонкостями не проймешь.

– Еще один полоумный выискался. Куда ты гнешь?

– «Ищи женщину», – сослался я на слова одного английского поэта… запамятовал, как зовут. – Потому наш Альфонс и решил податься в Игори.

– Бабу и здесь можно найти, коли приспичит. Ради такого дела не стоит тащиться в Игори. Тоже мне сафари на баб!

– Пожалуй, и мне стоило бы… туда податься, – с мечтательной грустью произнес я.

– Катитесь ко всем чертям, психи ненормальные! – взорвался Хопкинс, со злости чуть не подавившись окурком потухшей сигары, в которую он понапрасну пытался вдохнуть жизнь.

Но во мне уже созрело решение. Благородная мадемуазель не разочаруется, я не обману ее ожиданий!

Вечером я доложил сержанту, что у меня пропало ружье. Хотя я сам закопал его в яме за стеной форта.

На следующий же день, с пятикилограммовым узелком под мышкой, меня препроводили в битком набитую камеру.

– Приветствую, сударь! – обрадовался великий Левин. – Вы здесь не ко двору, как к омару красное вино.

Сокамерники тотчас потребовали, чтобы он заткнулся и не будоражил оголодалых людей. Их, конечно, можно было понять: измотанные в боях, они брели Бог весть из какой дали, а впереди им ничего не светило, кроме каторжных работ.

– Чего ты увязался за мной насильно? – встретил меня в штыки Альфонс Ничейный.

– Да я тебя насквозь вижу! – ухмыльнулся я ему в лицо. – Как ни ловчи, тебе не удастся отбить у меня Ивонну.

На липком от грязи каменном полу нас уселось человек девять, от ночного холода зуб на зуб не попадал. В теснотище повернуться было невозможно. Разговор крутился вокруг Игори, бывалые люди передавали слухи: климат ужасный, деревянные бараки пропитаны сыростью, охранники хуже лютых зверей…

Хорошо, что у Хопкинса хватило ума остаться. Надо быть последним идиотом, чтобы по доброй воле напроситься на верную гибель.

– Сущий ад, – басом заключил обсуждение Колтер, который некогда был кантором в Копенгагене.

– Там есть одно преимущество, – вмешался Левин. – Нигде в других местах не сыскать черепах с таким нежным мясом. Аналогичная ситуация на севере с мясом дичи. Помнится, в конце девяностых годов мне довелось готовить седло косули с овощным пюре и под чесночным соусом, так я растопил на вертеле кусок сала фунта в полтора, чтобы жаркое как следует пропиталось…

Заключенные мяса долгие месяцы в глаза не видели, так что их возбужденная реакция неудивительна.

– Если ты сей же момент не прекратишь над нами издеваться, – вскочил на ноги долговязый, худющий страдалец, – я тебе собственноручно глаз выдавлю!

– Вторым глазом займусь я! – тотчас откликнулся кантор, который за годы службы в Легионе приобрел кое-какие мирские привычки.

– Поверьте, господа, блюдо получилось отменное, пальчики оближешь. Это один из моих секретов: я запекаю мясо на медленном огне, чтобы сок не вытек, и…

Бум! Кто-то огрел его по башке котелком – правда, пустым, зато трахнул от души, основательно.

Левин затих и безмолвствовал весь вечер и целую ночь.

Наутро отворилась дверь камеры, пропуская внутрь Чурбана Хопкинса с дорожной поклажей в пять кило весом. Выражение лица его было мрачным.

– Привет, Хопкинс! – возрадовался Альфонс Ничейный. – Соскучился без нас?

– Видал я вас… в белых тапочках, – огрызнулся Хопкинс и плюхнулся на пол посреди камеры: вдоль стен свободного места не осталось ни пяди.

– Значит, ты угодил сюда по чистой случайности? – подколол я его.

– Вот именно. Если хочешь знать, то совершенно случайно! – Голос его срывался от раздражения. – Разбилось окно на втором этаже…

– Эка невидаль! За это не упекают в карцер.

– Но вместе с рамой во двор вывалился кое-кто. Мой давний недруг, ефрейтор Маршан.

…Потом, правда, выяснилась одна любопытная подробность. Прежде чем проучить своего давнего недруга, Хопкинс хорошенько наклюкался в буфете и уступил буфетчику за полцены свое месячное жалованье.

Выходит, он заранее знал, что ни гроша ему не причитается, коль скоро он по этапу уйдет.