Соловей - Кристин Ханна

– Милая аллея, не находишь? – говорит он.

Уж такой он – заполняет пространство тщательно подобранными словами. Поэтому он очень хороший хирург. Точность и педантичность во всем.

– Угу.

Он сворачивает на парковку. Как и подъездная аллея, площадка окружена цветущими деревьями. Крошечные белоснежные лепестки устилают асфальт кружевом, словно полы в ателье модельера.

Мы еще и не остановились, а я уже начинаю нащупывать этот чертов ремень. В последнее время руки слушаются плохо, и это так раздражает, что ругательства из меня так и выскакивают.

– Я помогу. – Сын отстегивает защелку и успевает выскочить из автомобиля и открыть мою дверь еще прежде, чем я достаю сумочку.

Он подает руку и бережно помогает выйти. На коротком пути от машины до входа я вынуждена остановиться дважды, чтобы перевести дух.

– Деревья в это время года великолепны, – замечает он, пока мы тащимся через парковку.

– Угу.

Это сливы, цветы у них такие роскошно розовые, но я отчего-то вдруг вспоминаю цветущие каштаны на Елисейских Полях.

Сын легонько пожимает мою руку. Напоминание о том, что он понимает, насколько мне больно разлучаться с домом, который был моим убежищем почти полвека. Но теперь пришло время смотреть вперед, не оглядываясь.

На реабилитационный центр для пожилых пациентов.

Откровенно говоря, местечко выглядит недурно, ну, может, чересчур функционально – строгие ряды окон-близнецов, идеально выстриженные квадратики газона и американский флаг над входом. Длинное невысокое здание выстроено, наверное, в семидесятые, когда мир вокруг был на редкость уродливым. Два крыла огораживают центральный двор, где, вероятно, сидят в инвалидных креслах старики, подставив солнцу свои сморщенные лица. Слава богу, я поселяюсь не в восточной части здания, где расположены палаты с постоянным медицинским уходом. По крайней мере, пока. Я еще в состоянии ухаживать за собой, распоряжаться своей жизнью, спасибо большое, и у меня будет своя комната.

Жюльен придерживает для меня дверь, и первое, что я вижу, – это стойка регистрации, точь-в-точь как в любом пляжном отеле. Даже рыбацкая сеть с ракушками на стене висит. Видимо, на Рождество они втыкают в эту сетку украшения, а чулки развешивают по краю стойки. Точно, после Дня благодарения стены утыкивают веселенькие плакатики.

– Пойдем, мам.

Верно, чего тянуть.

Чем это тут пахнет? Пудинг из тапиоки и куриный суп с лапшой.

Диетическая еда.

Умудряюсь решительно прибавить шагу. Вот чего я никогда не умела делать, так это мешкать.

– Ну вот мы и на месте. – Сын открывает двери комнаты 317А.

Что ж, мило. Апартаменты, пусть и крошечные. Кухня в уголке у двери, за пластиковой стойкой обеденный стол и целых четыре стула. А дальше гостиная с диваном, двумя креслами, кофейным столиком и газовым камином.

Телевизор в углу новой модели, со встроенным видеоплеером. Кто-то – вероятно, Жюльен – даже поставил на полку кассеты с моими любимыми фильмами. Жан де Флоретт. На последнем дыхании. Унесенные ветром.

И мои вещи тут: на спинке дивана плед, который я связала; в шкафу – мои книги. В спальне на тумбочке с моей стороны кровати расставлены баночки с моими лекарствами – целая банда оранжевых пластиковых цилиндров. Моя сторона кровати. Забавно, как не меняются некоторые вещи после смерти супруга, – вот это, к примеру. Моя сторона кровати слева, хотя я сплю одна. Саквояж стоит в изножье, как я и просила.

– Ты еще можешь передумать, – ласково предлагает сын. – Поедем ко мне.

– Мы уже обсуждали это, Жюльен. У тебя своя жизнь. Ты не можешь беспокоиться обо мне ежедневно и ежеминутно.

– Думаешь, я буду меньше беспокоиться, если ты останешься здесь?

Мальчик мой, я люблю его и знаю, как тяжело он воспримет мою смерть. Не хочу, чтобы он видел мое постепенное угасание. И чтобы его дочери видели это, тоже не хочу. Я знаю, каково это. Некоторые картины никогда не стираются из памяти. Пускай запомнят меня такой, как сейчас, а не той, кем я стану, когда рак завершит свою работу.

В гостиной сын усаживает меня на диван. Налив нам вина, садится рядом.

Я представляю, как все будет, когда он уйдет, и уверена, он думает о том же. Вздохнув, он тянется к своему портфелю, достает пачку конвертов. Вздох – это вместо слов, знак перехода. Он словно отмечает момент, когда я перехожу от одной жизни к другой. В этой новой, сокращенной, версии жизни мой сын будет заботиться обо мне, а не наоборот. И нам обоим неловко.

– Счета за этот месяц я оплатил. А с этим не знаю, что делать. Думаю, почти все надо выбросить.

Я беру у него письма, просматриваю. «Личное» письмо от оргкомитета Специальной Олимпиады… бесплатное предложение оценить ткань для навесов… напоминание от дантиста, что прошло полгода с момента последнего визита.

Письмо из Парижа.

Красные штампы, будто на почте его передавали из отдела в отдел или доставили не по адресу.

– Мам? – Жюльен наблюдательный. Ничего не упускает. – Что это?

Он тянется за письмом, я хочу удержать, не показывать ему, но пальцы не слушаются.

Распечатав конверт, Жюльен вынимает открытку. Приглашение.

– Тут по-французски. Что-то насчет Croix de Guerre. Это про Вторую мировую войну? Наверное, папе?

Ну конечно. Мужчины всегда уверены, что война касается только их.

– В углу приписка от руки.

Guerre. Слово наваливается на меня, расправляет свои черные крылья и становится таким огромным, что я не в силах отвести взгляд от открытки. Против воли я беру в руки приглашение. На встречу passeur в Париже.

Они хотят, чтобы я приехала.

И значит, мне придется вспомнить обо всем – о совершенных мной ужасных поступках, о тайне, которую хранила, об убитом мной человеке… и о том, другом, кого на самом деле следовало убить?

– Мама? Что такое passeur?

С огромным трудом мне удается выговорить:

– Это человек, который помогал другим людям во время войны.