Дымовое древо - Денис Джонсон

– А-а.

– Ну а вы?

– Я?

– Вы-то сами католик?

– Моя мать не была католичкой. Папа – вот он был.

– Ну… обычно отцы не очень религиозны.

– Папа погиб на войне. Я много гостил у его ирландской родни в Бостоне. Они там все довольно ревностные католики.

– А вы конфирмованы?

– Верно, я прошёл конфирмацию в Бостоне.

– Вы сказали «в Бостоне»? Я сам вырос в Бриджуотере. Это недалеко.

– Да. – Сейчас их разговор в основном шёл по второму кругу.

Священник поведал:

– После того, как я покинул родной дом, мои мать и отец переехали в Бостон. Я разговаривал с матерью по телефону в 1948 году. Позвонил из нового модного отеля в Давао. По тем временам нового. Но до сих пор, наверно, модного, а? Она сказала, что всегда молится за меня. Как услышал её голос, так и почувствовал, насколько она от меня далеко. Когда вернулся сюда, к себе в приход, то это было всё равно что начать всё заново в первый день. Снова почувствовал себя далеко от дома.

Из-за угла здания их рассматривали четверо ребятишек мал мала меньше, совершенно голых, не считая трусов. Когда Сэндс им улыбнулся, они взвизгнули и разбежались.

Кариньян сказал:

– Я встретился с тем, другим человеком. Он к нам тоже заглядывал.

– Не совсем понимаю, о ком вы.

– С полковником, полковником Сэндсом.

– Ох, ну конечно, с полковником, – спохватился Шкип.

– Только он не был в форму одет. Думаю, в форме должно быть слишком жарко. Так что не знаю, из какого он рода войск.

– Он в отставке.

– А ведь он тоже Сэндс.

– Ну да. Это мой дядя.

– Дядя ваш. Ясно. А вы тоже полковник?

– Нет, я не имею отношения к армии.

– Ясно. Вы состоите в Корпусе мира?

– Нет. Я работаю в «Дель-Монте». По-моему, я уже об этом упоминал.

– Некоторые люди очень восторгаются Корпусом мира. Каждый хочет по возможности принять у себя кого-нибудь оттуда.

– К сожалению, вынужден признать, что я о нём знаю немногое.

– Вчера были ещё двое. Филиппинский военный и какой-то другой.

– Вчера?

Кариньян сдвинул брови и пробормотал:

– Или не вчера?

– Дайте-ка я приведу в порядок всю цепочку событий, – сказал Сэндс. – Когда приехал полковник?

– Ой, да несколько недель тому назад. В районе Дня святого Антония.

– А другие двое появились здесь вчера?

– Сам-то я их даже не видел. Это Пилар мне рассказывала. Я спускался вниз по реке читать отходную – скончалась одна старая-престарая женщина. Пилар говорила – филиппинец и какой-то белый. Но не янки. Иностранец. У них была пальмовая лодка.

– Ясно, пальмовая лодка, – повторил Сэндс, чуя, как у него под ногами размывается берег.

– Так, значит, Бостон, – сказал Кариньян.

– Ага, Бостон, – ответил Шкип.

– «Дель-Монте», вы сказали?

– Да, сказал. Ну а эти двое гостей… как странно, а?

– По-моему, они всё ещё на реке. Спрошу у Пилар. Она узнаёт все новости от речных жителей.

– Пилар – это ваша экономка? Та дама, которая нам чай подавала?

– Как вам чай, ничего? Молока у нас нету, – напомнил священник, как и тогда, когда они только сели.

– О, боже, – простонал Шкип.

Похоже, священник чувствовал замешательство Шкипа. Он захлопотал вокруг гостя.

– Нам всем суждено пройти через какое-нибудь духовное испытание. В детстве я сильно ненавидел евреев, потому что утверждал, будто они распяли Христа. Ещё я очень презирал Иуду – из-за его предательства.

– Ясно, – сказал Сэндс, хотя ничего не было ясно.

Похоже, Кариньяну с ним было трудно. Слова застревали у него в горле. Он коснулся губ пальцами.

– Что ж, для каждого человека очень многое значит испытать одиночество, – произнёс он, и истина, уж какую там истину пытался он донести, зримо отразилась в его глазах, похожих на две открытые раны.

– Можно, я вас щёлкну на плёнку?

Священник внезапно принял серьёзно-задумчивый и зловещий вид, сжал руки в замок на груди. Шкип настроил фокус, взвёл затвор, и Кариньян расслабился. Спросил:

– А вы вроде как паломник, а? Да. Я тоже. Я совершил очень долгий поход к реке Пуланги.

– Можем помолиться друг о друге, – предложил Шкип.

– Я не молюсь.

– Не молитесь?

– Нет-нет-нет. Не молюсь.

* * *

Этот янки любил чай. Упёрся – пойдёт, дескать, и поищет его сам. Много говорил с Пилар про тех, других визитёров.

Зачем к нему приезжают все эти люди – оставалось загадкой.

Кажется, янки понравилось ехать сюда на этом его мотоцикле – в том числе и подскакивать на ухабах, вкатываясь во двор, и получать удары матерчатой сумкой, которая болталась у него сбоку на ремне.

В отсутствие янки вокруг машины как по волшебству возникли дети и принялись, разинув рты, щупать её кончиками пальцев.

– Идёт! – крикнул Кариньян по-английски, и дети бросились врассыпную.

Почему за эти несколько последних недель к нему возвращалось владение английским? Потому что он долго думал об американском миссионере? Об этих костях в ящике, которые не говорят ничего, но зато сразу на всех языках? А может быть, когда он впервые заговорил с гостем из Штатов, с тем полковником – первым американцем за много лет (да что там – десятилетий), в сознании у него просто открылась некая дыра.

Полковник этот приезжал дважды. Сначала явился один и вёл себя почтительно. Он был добр, и местные воодушевлённо откликнулись на эту его доброту. Но будь он добрый или злой, человек, облечённый властью, всегда доставляет хлопоты.

Осознавая, как это всё, должно быть, выглядит в глазах гостя, Кариньян обозревал красную грязь тропинки, ведущей к реке, растрескавшуюся цистерну, брезентовую крышу, ползущую по стенам плесень. Янки, вероятно, уединился в бетонной каморке, «удобствах» на нижнем этаже – тёмной, закопчённой, отделённой от кухни, где Пилар сейчас варила рис и напевала песенку, всего лишь невысоким простенком. Если бы ей захотелось, женщина могла бы подойти поближе и посмотреть, как он сидит на корточках над дырой в полу. Янки, наверно, понадобится туалетная бумага. В каморке стоял один рулон, но из-за непогоды отсырел и рассохся, так что, в сущности, к делу не годился.

Пилар перестала напевать и вышла из кухни с новым подносом. На нём высилась горка нарезанных ломтиков манго и ананаса.

– Пилар, я же тебе говорил: если приедет снова этот американец, скажи ему, что меня нет.

– Так это же не тот же самый.

– Мне не нравится, когда здесь столько американцев.

– Он вообще-то католик.

– Так и полковник был католик.

– А вам что, не нравится, что он католик? Так ведь и вы католик. И я католичка.