Русская рулетка - Валерий Поволяев

Костюрин благодарил жизнь за то, что она в последнее время решила преподнести ему, и преподносит, щедрые подарки, словно бы кто-то очень высокий, находящийся в горних высях, остановил на нём свой взгляд, и земное существование начальника заставы наполнилось особым смыслом, светом, ещё чем-то, дарящим радость, нечто неземное, красивое, похожее на танцующее в печке пламя. Вначале это было знакомство с Аней Завьяловой, потом продолжение его. Костюрин уже побывал на двух спектаклях театра, в котором работала Аня.

Сегодня же, в ранней утренней тиши, Костюрин вернулся на заставу и начал подумывать о том, что надо бы поставить на «подведомственной территории», как по бумагам проходит земля, занятая заставой, жилой домик… Командирский.

Ведь не все начальники застав, которые приедут сюда служить, окажутся холостяками, обязательно прикатят и семейные. Может быть, Костюрин будет первым среди них…

Он растянул рот в глупой мальчишеской улыбке.

Не заходя в канцелярию, Костюрин медленными оценивающими шагами обошёл участок заставы, занятый строениями. Трава была скошена — бойцы это сделали вчера — и успела немного подвянуть. Вкусно пахло сеном — свежим, только что с навильника. Скошенная трава не угасла, сохранила свой свежий дух. Это был запах детства, которое иногда возникало перед Костюриным во сне, вызывало в ушах тихий радостный звон и исчезало, оставляя в груди некую сладкую тоску. Костюрин восторженно покрутил головой, подхватил пальцами немного травы, размял её, понюхал…

Новый дом следовало поставить в дальнем углу, примыкавшем к лесу, — там над слабеньким штакетником ограды нависли кроны берёз и осин, потеснивших в этом месте хвойные деревья, и сосны, обычно упрямые, охотно уступили, оттянулись в прозрачную глубину леса, зеленели теперь там. Это место — полоса между лиственными и хвойными деревьями, припорошенная палыми листами и старыми серыми иголками, была самой грибной во всей округе. Лучше всего здесь урождались белые грибы — это было всегда. Тугие, крепкие, они были будто бы вырезаны из дерева, с атласно-белыми ножками и, что главное, — без единого червяка, словно бы этим мелким гадам была заказана грибная территория — не трогать! И они не трогали… В общем, этот угол охраняемой территории лучше всего подходил для жилого дома. Так решил Костюрин. А раз он решил так, то, значит, так оно и будет.

Засунув пальцы под ремень, Костюрин согнал складки гимнастёрки назад, сбил их вместе, поправил на голове фуражку и быстрыми шагами направился в канцелярию, словно бы ругая себя за то, что забыл о своих служебных обязанностях. На ходу провёл рукой по лицу, стер улыбку: это ведь глупо принимать доклад подчинённых с блаженной улыбкой на физиономии, и сделался строгим.

Служба есть служба, к ней надо относиться серьёзно.

Ночной лес обычно преображается неузнаваемо. У Костюрина создаётся впечатление, что в лесу даже деревья меняются местами, живые муравейники, холмы, поросшие травой, старые полусгнившие пни переползают из одного угла леса в другой, оседают там, принимают пугающие формы. Даже кони и те, бывает, шарахаются от какой-нибудь когтистой лапы, свесившейся с дерева, или от проворной чёрной тени, неожиданно подкатившейся под копыта.

Лес есть лес. Особенно трудно привыкают к ночному лесу новички.

Проверять наряды Костюрин выехал вместе с Логвиченко: этот человек хорошо понимал его — это раз, и два — с Логвиченко его объединял Дальний Восток, это было их общее прошлое; потом, поразмышляв немного, взял с собою молодого бойца с графской фамилией Орлов, хотя Митька Орлов, родившийся на Тамбовщине, в неграмотной крестьянской семье, к знаменитым графьям Орловым никакого отношения не имел, — пусть привыкает парень к ночному лесу. Хотя, как слышал Костюрин, на Тамбовщине леса тоже есть, но не такие, как в окрестностях Маркизовой лужи, — там всё больше лещина, березняки да жиденькие лозиновые рощицы.

Митюха Орлов новому боевому заданию обрадовался — интересно.

Впрочем, ночи апрельские, майские — это совсем не то, что, допустим, ночи августовские или сентябрьские, тёмного времени бывает совсем мало, а в июне его и вовсе нет, поэтому Костюрин выехал несколько позже обычного, подождал, когда лес потемнеет, обретёт привычные ночные черты.

Костюрин двигался первым, Логвиченко последним, замыкающим, Митька Орлов, как самый неопытный, — в середине. Хоть и темно уже было, а на обочине тропы, по которой ходили пограничники, иногда вспыхивали светлые пятна, разгорались, потом неторопливо гасли: это сквозь застойный, плотный от различных растений, душный от запахов воздух проклевывались лесные цветы, ласкали глаз (Митюхе Орлову казалось, что они его подбадривали, именно его), а потом исчезали.