Крылатый штрафбат. Пылающие небеса - Георгий Савицкий

Внизу промелькнула дорога, запруженная беженцами и отступающими солдатами Красной армии.

И в тот же момент над кабиной «Мессершмитта-109» пронеслись трассирующие молнии пулеметно-пушечного огня. Трассеры прошивали пространство справа и слева от самолета. Повернув голову, Курт увидел, как 20-миллиметровый осколочно-фугасный снаряд продырявил левую плоскость его истребителя. По фюзеляжу Bf-109E пронеслась барабанная дробь пулевых попаданий. Двигатель «Мессершмитта» зачихал, по фюзеляжу снова пробежала дрожь. Мотор захлебнулся окончательно. В кабине появился запах гари, из-под капота выплеснулись жадные языки пламени. Самолет окутался дымом. Курта обдала ледяная волна ужаса — пожар в воздухе! Он горит!

Хвост истребителя разлетелся вдребезги от разрыва снаряда. Курта Витте с силой швырнуло вперед, небо и земля завертелись в бешеной круговерти штопора.

Русский истребитель оказался опытным летчиком. Он не стал преследовать «мессер» на пикировании, в заведомо проигрышной для себя ситуации. Вместо этого летчик краснозвездного «яка» предпочел подождать, пока немец выйдет из пикирования и начнет набирать высоту, теряя, соответственно, скорость. Потом — молниеносная атака: сближение с задней полусферы и огонь из пушки и пулеметов наверняка.

Все это Курт осознал за какие-то доли секунды. Инстинктивно он рванул рычаг аварийного сброса фонаря кабины. Хлопнул по замку привязных ремней и выпал из кабины объятого пламенем Bf-109E.

Кувыркаясь в воздушном потоке, он рванул за вытяжное кольцо парашюта, услышал хлопок спасительного купола и ощутил сильный рывок. Перед глазами мелькнула зелень травы, толчок, удар, и мир пред глазами пилота погас.

Очнулся Курт от резкой боли. Чьи-то сильные руки расстегнули замки подвесной системы парашюта, предусмотрительно вытащили «парабеллум» из кобуры и бросили летчика на влажную от росы траву. Курт открыл глаза: его окружили четверо русских, он понял это по их форме. Трое направили на него свои винтовки-трехлинейки, а четвертый, закинув за спину трофейный MP-40, потянулся к летчику. Курт вскочил и что есть силы ударил русского с автоматом кулаком в лицо.

— Не прикасайся ко мне, грязная русская скотина!

Русский отшатнулся, а Курт получил прикладом между лопаток и покатился по траве.

— Ах, вот, значит, как… — сказал русский, вытирая кровь с лица. — Получи!

Минут пять красноармейцы били Курта ногами. Потом рывком поставили его на ноги и заломили руки. Теперь немецкий пилот имел весьма плачевный вид, но спеси своей не растерял. Зло поглядев на русского с винтовкой, он сплюнул кровавую слюну ему под ноги.

— Русская свинья! Недочеловек!

— У-у, вражина! Еще и лается, немчура поганая! Топай-топай, гнида, а то прямо тут шлепну. Куда его, товарищ сержант? — спросил совсем еще молодой паренек с винтовкой у красноармейца с трофейным автоматом и двумя треугольниками в петлицах.

— Пошли своих догоним, а заодно и этого субчика в штаб сдадим, там решат, что с ним делать, — ответил сержант, поправив ремень автомата. — Петренко, планшетку его не забудь!

— Есть, товарищ сержант!

Курт шел за телегой под конвоем все тех же красноармейцев. На телеге ехала молодая мать с ребенком и еще несколько женщин с детьми. Правил телегой дед, изредка хлопая вожжами тощую лошаденку. Они двигались на восток по разбитой дороге в плотном потоке беженцев. Люди шли, тащили свой нехитрый скарб, несколько подвод были забиты стариками, женщинами и детьми. Лица людей были угрюмы, взгляд — отрешенным, лишь иногда их глаза вспыхивали огнем ярости, когда останавливались на ненавистной форме немецкого пилота. У Курта мурашки бежали от этих взглядов. Хотелось пить, над дорогой постоянно стояла завеса пыли. Пыль скрипела на зубах, забивалась под одежду, стекала грязными струйками пота. Ноги казались пудовыми.

Рядом с дорогой по полю прогрохотало на запад несколько танков, проехали, переваливаясь на колдобинах, две «полуторки».

Люди шли молча, изредка тихо переговаривались друг с другом. Еще вчера у них был свой дом, семья, работа. А теперь война согнала их с насиженных мест, отняла близких, громом взрывов и воем авиабомб ворвалась в тихую и размеренную жизнь. Но страшнее всего было постоянное присутствие смерти. Она незримо витала среди живых. Они шли как приговоренные на казнь. Лишь малыш на руках у матери что-то агукал и улыбался, не понимая, что происходит.

Внезапно в шум и разноголосицу запрудивших дорогу людей вплелся новый звук. Дребезжащий вой нарастал, превращаясь в рев, идущий с неба. Секундное замешательство сменилось дикой паникой, когда люди наконец поняли, чем грозит им этот пришедший с неба звук.

Смерть, витавшая между людьми, обрела плоть в виде крылатых теней, пикировавших сейчас на колонну беззащитных беженцев. Люди разбегались, прятались по обочинам дороги, падали прямо в пыль, закрывая голову руками.

Курт резко обернулся, на его лице появилось выражение радости — это были свои. На бреющем полете шли два «Мессершмитта-109E». Теперь они покажут этим недочеловекам…

Внезапно выражение радости на лице Курта сменилось на дикую гримасу страха. Ведь они будут стрелять по нему!

Расширенные от ужаса зрачки впились в двух идущих ниже верхушек деревьев истребителей с черными крестами на крыльях. Время будто растянулось. Как в замедленной киносъемке, Курт увидел язычки пламени, пляшущие на плоскостях «Эмилей». По людям на дороге хлестнули искристые плети пулеметно-пушечного огня. Кто-то пытался спрятаться, кто-то бежал, истошно крича. Красноармейцы вразнобой палили из своих винтовок. А Курт стоял на дороге, не в силах пошевельнуться. Ужас сковал его. Он видел, как побежали к нему пыльные султанчики взрывов и как разлетелся окровавленными ошметками плоти оказавшийся у них на пути человек. А пыльные султаны стремительно ползли к нему, словно разъяренные змеи… Внезапно что-то толкнуло его в бок, и Курт потерял сознание.

Очнувшись, он увидел страшную картину. На дороге вповалку лежали люди. Мертвые и умирающие. Тоскливо ржала раненая лошадь, чадно горели вещи на телеге. Повернув голову, он встретился с остекленевшим взглядом молодой матери. Окровавленными руками она сжимала мертвое тельце своего ребенка. Рядом в луже крови лежал красноармеец, его окостеневшие пальцы сжимали винтовку, а на лице застыла гримаса дикой ненависти.

Курт медленно провел руками по лицу. Ладони были в крови. Лицо было в крови. Своей собственной и крови тех людей. Как же так, ведь «Мессершмитты» стреляли по нему. Но… Но этого не могло быть! Они не имели права убивать его — представителя Высшей Расы!!! Они не имели права стрелять… Курт вспомнил, как забавно разбегались они, когда он так же, пролетая на бреющем в своем великолепном «Мессершмитте», хлестал пулеметными очередями… Людей? Но они не люди… Они… «Унтерменшен»? «Недочеловеки»? Кровь такая же красная, как и у него. Такие же страх и ужас обуяли его при виде расстреливающих колонну беженцев истребителей. Мертвая мать, сжимающая в руках тело своего ребенка… Ведь малыш еще недавно так мило улыбался ему, Курту.