Русская рулетка - Валерий Поволяев

— Тогда расскажите, что вы знаете о «Петроградской боевой организации»?

— Абсолютно ничего! — сказал Таганцев.

— Владимир Николаевич, Владимир Николаевич… — Сергеев побарабанил пальцами по столу. — Ну разве так можно, Владимир Николаевич?

— Не понимаю, — сухо, словно посторонний человек, произнёс Таганцев, и будто он перенёсся в иные миры и иные измерения. — И что же это за «Петроградская боевая…» как вы говорите? Организация? Да ещё и организация? Может, вы мне объясните, Фёдор Кириллович?

— Извольте! — Сергеев наклонил голову. — Если говорить о политической ориентации, то по моим сведениям, это организация кадетского толка, правая. Связана и финансовыми нитями, и нитями структурными с зарубежьем, с центрами антантовской, скажем так, ориентации. Что же касается вас лично, Владимир Николаевич, то вы придерживаетесь… м-м-м… германофильской ориентации, ибо…

— Впервые слышу! — перебил следователя Таганцев, лицо его продолжало оставаться замкнутый, спокойным, почти равнодушным.

— Ибо вы считаете, что мощь России, её процветание и её будущее зависит от союза с сильной Германией.

— Ещё раз повторяю — впервые слышу, — звучно произнёс Таганцев, покачал головой: — Союз с сильной Германией! Полноте, Фёдор Кириллович! Обвините меня в чём-нибудь другом!

— В чём-нибудь другом вас обвинят другие. Пусть! Мы вас обвинять в другом не будем. Фамилия Покровский вам известна?

— Нет.

— А Декстрем?

— Нет.

— Не мне вам говорить, что полковник Декстрем, он же Покровский, в апреле сего года был командирован в Германию, в тамошний МИД для переговоров о будущих соглашениях между Россией — когда вы придёте к власти, естественно, — и Германией.

— Впервые слышу!

— Напрасно упрямитесь! Сведения у нас точные, пришли из Германии… Просто мы не сразу совместили концы с концами. И командировали Декстрема в Германию вы, Владимир Николаевич, вы!

— Интересно, что же ещё за мной числится?

— Немало. Обман кронштадтцев, которые поверили в то, что Советы могут быть беспартийными, а они не могут быть такими, Владимир Николаевич, не могут, поскольку в России — власть большевиков, а большевики — это партия, и диктатура народа — самая гуманная из всех диктатур, придуманных здравомыслящим человечеством…

— И для чего же мне необходим этот обман?

— Для того, чтобы привлечь на свою сторону недовольных, колеблющихся. Беспартийные Советы для вас — переходная форма, временная.

— Слишком много нового я почерпнул в этой беседе, Фёдор Кириллович, — Таганцев посмотрел на свои руки, и ему стало жаль себя. Ведь столько он мог ещё сделать, столько написать, но ничего уже не сделает, ничего не напишет. С помощью этого вежливого, интеллигентного, меченого саблей человека он скоро ступит в запределье. И ничего там не будет — ни мыслей, ни планов, ни боли, ни песен — лишь жирные могильные черви. И тишина.

— Это ещё не всё, — вежливо произнёс Сергеев, — многого мы, к сожалению, не знаем. Знаем только, что в первых числах сентября двадцать первого года несколько подпольных белогвардейских организаций собирались совершить переворот, утопить Россию в крови, и нам пока неизвестно, имела ли «Петроградская боевая организация» с ними связь или нет.

— Одна небольшая деталь, Фёдор Кириллович, Это вы должны спросить у товарищей из «Петроградской боевой организации».

— У товарищей ли?

— Ну, у господ, если уж вы так придираетесь к языку, Фёдор Кириллович! От перемены слов смысл, как ведомо, не меняется. Можно вопрос?

— Конечно, конечно.

— Почему первые числа сентября, а скажем, не последние, или не первые числа октября, не ноябрь?

— А это начало сбора очередного продналога, когда бывает особенно много недовольных. Расчёт, Владимир Николаевич, прост — недовольные, особенно те, кто погорячей, с кипящей кровью, обязательно схватятся за вилы. И будет волна, будет пена — алая, с кровью, на этой пене лучше всего катиться: глядишь, и Советы утонут в крови. Я так разумею, Владимир Николаевич. А вы?

— Вы как в Одессе, Фёдор Кириллович, вопросом на вопрос. Это невежливо.

Следователь несколько секунд молча смотрел на Таганцева, потом произнёс, словно бы спохватившись:

— Извините! Но ведь логика — наука-то точная. Как математика. Будь я на вашем месте, действовал бы точно так же, — Сергеев постучал пальцами о край стола, — напрасно вы отпираетесь, Владимир Николаевич. Вы знакомы с Козловским?

— Да. Виктор Михайлович Козловский — ответственный сотрудник Госкомитета, крупный специалист…

— А с Тихвинским?

— И с Тихвинским знаком.

— Известна ли вам такая фамилия… Герман?

— Нет.

— А если напрячь память?

— Нет!

— Хорошо. А такая фамилия — Шведов? Царский подполковник, выпускник Михайловской артиллерийской академии. Человек, по оперативным данным чека, решительный, храбрый. Отличный стрелок. Недавно убил нашего сотрудника — бедный парень даже не шелохнулся. Уложил его на месте, а тот был единственным сыном у родителей. Из паровозных рабочих.

— Что делать — революция, — сказал Таганцев.

— Вот именно — революция! — не стал оспаривать эту точку зрения Сергеев. — Значит, фамилия Шведов вам тоже незнакома, Владимир Николаевич?

— Нет!

— Ах, Владимир Николаевич, Владимир Николаевич! — вздохнув, покачал головой Сергеев, сабельный шрам у него побледнел, стал страшноватым, и Таганцев, не выдержав, спросил:

— Где это вас?

— Под Одессой, которую вы десять минут назад упоминали. Сюжет из тех, что даже литераторам не всегда приходит на ум. Рубанул старый гимназический друг.

— Видать, подосадовал, что разошлись пути-дороги?

— Очень близко к истине, хотя Одессу никакими истинами не удивишь, а сюжетами тем более. Как и революцию, собственно. Одессу я познавал из госпитального окна. Был литератором — записывал бы. Такие перлы, такая речь…

— Что-то вы очень часто начали говорить о литературе, Фёдор Кириллович!

— Ну разве можно пройти мимо такого вот примера? «Жора, жарь рыбу», — говорит один промысловик с Молдаванки другому. «А где рыба?» — спрашивает тот. «Ты жарь, рыба будет!» Разве не прелесть?

Восхищение следователя показалось Таганцеву наивным.

— Прелесть! — согласился он.

— Так, значит, Шведова вы тоже не знаете, Владимир Николаевич?

— Нет!

— А проректора Петроградского университета Лазаревского?

— Очень плохо. Пару раз встречался на научных собраниях, не больше. Мы даже с ним не раскланиваемся, хотя раскланиваться у интеллигентных людей принято, — не знакомы! Не знаком-с, — добавив Таганцев энергично.