Русская рулетка - Валерий Поволяев

Допрашивал Таганцева молодой белобрысый следователь с орденом Красного Знамени на груди и широким сабельным ударом, портившим безмятежное пухлогубое лицо.

— Моя фамилия — Сергеев, — сказал следователь, — Фёдор Кириллович Сергеев.

— Фёдор Кириллович, — невольно повторил Таганцев, — у вас, у большевиков, звучит всё больше железное «товарищ». Мне слово «товарищ» напоминает большой замок, повешенный на дверь.

— Не скажите, Владимир Николаевич, кому как, — мягко возразил следователь, — а мне, наоборот, слово напоминает тепло костра, простор степи, ломоть хлеба, поделённый поровну на всех, чуткий сон лошадей и свет луны.

— Чуткий сон лошадей и свет луны, — повторил Таганцев, — да вы, Фёдор Кириллович, романтик. Вы романтичны, как гимназистка. Уж не из дворян ли вы?

— Из дворян, — подтвердил Сергеев, — в Воронежской губернии, на Хопре хорошее поместье, сам я закончил Правовое училище в Петербурге.

— И пошли служить в чека! Как же вас угораздило?

— Угораздило, — просто сказал Сергеев, — до чека я служил в Красной Армии.

— Вижу по ордену. Служить пошли по убеждению или по принуждению?

— По убеждению, — сказал Сергеев. Он понимал, что начался обычный трёп, в котором человек, сидящий напротив, пытается сориентироваться, понять, что за птица его следователь, чем начинён, взять себя в руки, заранее заготовить ответы на вопросы, угадать ловушки, что будут стоять на его пути, для этого он вступил в словесную игру, тянул время, и Сергеев эту игру принял — Таганцев ему был интересен, и он решил дать подследственному «побегать по полю», благо, что все углы этого поля Сергеев хорошо видел.

— Вас, Фёдор Кириллович, никогда не тянуло назад, домой, в прошлое, в год… ну, допустим, тысяча девятьсот двенадцатый? — неожиданно спросил Таганцев.

— Почему же? Тянуло. И сейчас тянет, — признался Сергеев.

— И меня тянет, — сказал Таганцев, — хотя я, наверное, старше вас раза в два с половиной.

— В полтора, — сказал Сергеев, — но разве в этом дело?

— Совершенно верно, возраст не играет никакой роли. Для наших матерей мы, например, всегда дети, сколько бы нам ни было лет, — Таганцев обвял, осунулся, щёки ввалилась под скулы, глаза запали, чёрный пиджак, на котором по-прежнему красовалась алая атласная ленточка, был помят, края лацканов неряшливо загнулись. Таганцев был совсем иным человеком, чем, допустим, две недели назад. Подбородок зарос седоватой щетиной, руки сделались землистыми, будто у мертвеца. Таганцев хотел жить и следователь понимал это. — Мы уже лысые, седые, изрядно покалеченные жизнью, а все для матери дети, — продолжал Таганцев глухим напряжённым голосом, — боль наша — их боль, слёзы наши — их слёзы, радость наша — их радость. У вас жива мать?

— Нет.

— А я свою почти и не помню, так давно она умерла. Ну что ж, — Таганцев глубоко вздохнул, словно собирался нырнуть в холодную глубь омута, внимательно поглядел на следователя. — Спрашивайте — я готов, — он так же понял Сергеева, как Сергеев понял его, принял игру, побегал по полю, освоился, понял, что всё здесь невкусное, он не лошадь, и ждёт его судьба такая, что не позавидуешь, — тяжёлая судьба, — Таганцев снова вздохнул.

— Хорошо, — улыбнулся Сергеев. У него были ясные серые глаза. — Скажите, Владимир Николаевич, что вам известно о существовании так называемой «Петроградской боевой организации».

— Абсолютно ничего, — спокойно ответил Таганцев.

— Вы что же, никогда о ней и не слышали?

— Никогда, — сказал Таганцев.

— Ну хорошо, — следователь помял пальцами висок, улыбнулся, — вы, кажется, заранее приготовились к тому, что вас будут бить плётками, резиновыми шлангами, ломать кости свинцовыми трубками, зажимать дверью пальцы, да?

Таганцев неопределённо приподнял плечи.

— Ну, в общем-то…

— Нет, Владимир Николаевич, этого не будет.

— Хочется верить, — с надеждой проговорил Таганцев.

— Но и скрывать то, чего вы знаете, тоже нельзя, верно?

— Естественно!